Онлайн книга «Сентябрь»
|
Но больше всего их завораживала «Манон Леско». Финал третьего акта – «Да, я безумец; смотри, как я плачу…», – они повторяли снова и снова. «Ах, Манон!» – пел Неджиб, а пианино, тихо стеная, помогало им забыть обо всем на свете. Затем шли веселые мелодии: вступление к «Травиате», марш из «Кармен», начало четвертого акта приводили Неджиба в восторг. — Ах, «Сельская честь»[22], – вздыхал он. Но Суад легко давались лишь песнь вина и ария Лолы; когда же она бралась за крупные партии – «Сицилиану», «Интермеццо» или «Молитву», – ее пальцы путались, и она, откладывая ноты, бормотала: — Тут нужен месяц упражнений… Зато более легкие вещи она играла одну за другой. Верди был их любимым композитором. Оба слушали его произведения с благоговением. Теперь им полюбился и Пуччини, но Суад, смеясь, признавалась, что в этом году даже не притронулась к «Манон Леско»: — Я ни на что и не надеялась, – говорила она. И Суад принялась рассказывать, откуда взялась эта страсть к музыке: как ее отец, уже после сорока, вернувшись из поездки по Европе, внезапно увлекся виолончелью, запретил дочери уд и канун[23] и заставил ее учиться игре на фортепиано. А пока от порывов ветра на окнах развевались занавески, в комнате царило теплое, сокровенное уютное сияние солнца – и в этой тишине, в этом блаженстве, опьяненный музыкой, Неджиб забывал себя, весь мир, все на свете. Возвращение Сюрейи служило для них сигналом: они тут же собирались и уходили гулять. — Няня, идем с нами! – смеялась Суад, но няня Бехидже предпочитала оставаться на ялы. — Идите, идите, детки, да хранит вас Аллах! – провожала она их. Теперь это стало почти что традицией – каждый вечер они отправлялись гулять по дороге на Кавак. Порой, пройдя мимо караульного поста, они заходили в маленький сад. Сюрейя всякий раз с улыбкой читал вывеску у входа: «Сад утонченных красот». Для Неджиба это было самое прекрасное место на Босфоре – настолько, что все остальные он просто забывал. Здесь взору открывалось такое безбрежное пространство, что представить себе что-либо величественнее было невозможно. Море расстилалось у их ног, сверкая всеми оттенками негодующей лазури, а горизонт, сливаясь с чередой холмов, убегающих друг за другом, таял в голубоватой дымке. Неджиб удивлялся сам себе и, не находя иного объяснения, говорил: «Просто таково мое восприятие!» – ведь после долгой жизни в суете потребность в тишине была совершенно естественной. Всю прошлую зиму он, словно жалкий комок пыли, кружил в вихре Бейоглу, пока не оборвалась его мучительная связь. Теперь его душа и тело жаждали покоя и надежды. А эта искренность, эта непринужденная близость, эта чистота и тишина, этот ангельский покой, заставлявший забыть о низости человеческой натуры, – все это очищало его от скверны. Казалось, он наконец исцелился от затяжной нравственной болезни, вышел из нее обновленным. Прежние выводы, к которым он пришел, все больше отдаляясь от людей после горького опыта, теперь казались ему жестокими и поспешными. Он признавал, что нет ничего глупее того, чтобы выносить категоричные суждения о таких вещах, корил себя за несправедливость и в душе просил прощения у всех женщин, подобных Суад, – этих возвышенных существ. Взгляд Суад, наполненный такой чистотой и безмятежностью, трогал его до слез. Во всем ее облике – в чертах лица, в очертаниях губ, в ясном взгляде – он видел сияние непорочности и, привыкший разбираться в подобных вещах, ценил это по достоинству. |