Книга Нечисть на полставки, страница 11 – Марина Андреева

Свечи зажигаются. Пламя жёлтое, почти бездымное, не колышется, хотя ветер треплет мои волосы, залетает за шиворот, холодит спину. Смотрю в зеркало. В нём отражается луна и моё лицо — бледное, с расширенными зрачками, губы приоткрыты. Выдох. Ещё глоток вина. Встаю на колени перед пнём, как перед алтарём. Коленям холодно, песок с глиной впивается в джинсы.

Трижды повторить. Громко. Чётко. Голос не должен дрожать.

— Суженый-ряженый, покажись. — Раз.

Тишина. Свечи горят. Луна светит. Ничего. Только сова ухнула где-то далеко, и ветер прошелестел в кронах.

— Суженый-ряженый, покажись. — Два.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от ветра — от чего-то другого. От присутствия. Будто кто-то встал за моей спиной и дышит в макушку. Не оборачиваюсь. Смотрю в зеркало. В нём — только я и луна. И тень за моей спиной. Моя собственная тень. Наверное.

— Суженый-ряженый, покажись. — Три.

И в этот момент свечи гаснут. Все три одновременно. Без ветра. Без звука. Просто — раз — и темно. Темнота становится плотной, осязаемой, как одеяло, которое накинули на голову. Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Воздух становится холодным, как из морозилки, температура падает разом на несколько градусов. Чувствую, как под кожей пробегает электрический разряд — от копчика до макушки.

Потом моргаю. В зеркале, на тёмной поверхности, начинает проступать что-то. Сначала пятно, потом силуэт. Мужской. Высокий. Он идёт ко мне — не из леса, а из зеркала, будто выходит из него, из стекла, из того света, что отражался в мутной глубине. Пятюсь, спотыкаюсь о корень и падаю на землю. Ладони врезаются в песок с глиной, холодный, влажный, набивается под ногти. Телефон выпадает из кармана джинсов, фонарик гаснет, и я остаюсь в темноте, освещаемая только луной.

Из зеркала выходит мужчина.

Он высокий — под метр девяносто. Плечи широкие, разворот как у пловца или бойца, рельефные мышцы угадываются под тканью. Волосы тёмно-русые, длинные, до плеч, в свете луны отливают медью, падают на лицо. Он откидывает их со лба движением головы — таким привычным, будто делал это тысячу раз. Лицо — острые скулы, прямой нос, шрам на левой брови, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Одет в чёрные брюки и белую льняную рубашку, расстёгнутую на груди. Там, под рубашкой, смуглая кожа, без единой царапины, ключицы выступают, грудь широкая. Босиком. Пальцы ног длинные, ступни грязные, будто он долго шёл по земле. Пахнет от него уже знакомо дымом и мятой — густо, терпко, так пахнет костёр, который только что затушили, смешиваясь с мятным листом, размятым в пальцах. А глаза. Глаза у него алые. Светятся в темноте, как угли, как два горящих угля, брошенных в ночь. И в этих глазах нет злобы. Только усталость. И любопытство. И надежда.

— Ты меня призвала, — говорит он низким, хрипловатым голосом. Голос идёт откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе, отдаётся в моих костях. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Не кричу. Потому что от страха перехватило горло. Вместо крика делаю то, чему научилась на курсах самообороны: хватаю перцовый баллончик, который лежал в кармане джинсов, и брызгаю ему в лицо. Прямо в эти алые глаза.

Он даже не моргает. Спрашивает:

— Это что?

— Перцовый! — хриплю. — Оно должно жечь!