Книга Нечисть на полставки, страница 14 – Марина Андреева

Зафар останавливается у моего дома.

— Приехали. Девушка, вы дойдёте? Может, проводить?

— Дойду, — говорю, расплачиваюсь картой, выхожу.

Ноги ватные, голова кружится, перед глазами плывут жёлтые круги. Поднимаюсь на пятый этаж без лифта, как всегда, но сегодня каждая ступенька даётся с трудом. Дышать тяжело, сердце колотится. Открываю дверь ключом, захожу в прихожую. Кощей встречает, трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. Бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки, даже не разуваясь толком, просто выдираю ноги. Прохожу на кухню, наливаю стакан воды из фильтра. Пью залпом, обжигаю горло холодом, но не тушит тот жар, что разгорается где-то внутри.

Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало — бледная, растрёпанная, под глазами круги, как у панды. Волосы выбились из пучка, свитер в смоле, на джинсах пятна от земли. Но зрачки расширены, и губы припухшие — хотя никого не целовала. Или целовала? Во сне? В фантазии? Трогаю губы пальцами — они горячие, чувствительные.

— Алиса, ты больная, — говорю своему отражению. — Ты просто переутомилась. Завтра всё пройдёт. Это был глюк. От коктейля, от настойки Вани, от недосыпа. Его нет. Его не существует.

Ложусь в кровать, не раздеваясь, даже джинсы не снимаю. Кощей прыгнул следом, сверкнув зелёными глазами, и устроился на подушке, прямо у меня на голове. Закрываю глаза и думаю: «Ну и дура же я. Самая дура из всех дур». А потом: «Но завтра, если он вернётся… я, кажется, не буду брызгать перцовым».

Сон не идёт. Лежу и жду — стука, шороха, голоса. Прислушиваюсь к каждому звуку: холодильник гудит, часы тикают, за окном проехала машина, где-то лает собака. Но в квартире тихо. Только кот посапывает и моё сердце стучит.

«Может, мне всё приснилось? — думаю. — Может, это была галлюцинация от смеси коктейля, настойки Вани и переутомления?»

Почти верю в это. Почти. Но когда закрываю глаза, снова вижу его. Он стоит на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбается. Протягивает руку. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.

Но искра уже зажглась. И она не гаснет.

Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.

Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.

— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.

Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.

— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!

Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.