Книга Нечисть на полставки, страница 117 – Марина Андреева

— Держись за мою руку. Слышишь? Держись.

Он сжал пальцы. Слабо, но сжал.

В четыре часа дня сидела в коридоре реанимации на пластиковом стуле, обхватив себя руками. Стул был холодным, жёстким, с выломанной спинкой. Вокруг бегали медсёстры в голубых халатах, хлопали двери, кто-то плакал в соседней палате, кто-то ругался с регистратурой. Пахло лекарствами, хлоркой, йодом и страхом — липким, тяжёлым, как одеяло.

Меня осмотрели в приёмном покое. Ушибы, ссадины, лёгкое сотрясение — сказали, что повезло. Наложили повязку на руку (стекло порезало), дали обезболивающее. Не пила. Мне не нужны были таблетки. Мне нужен был он.

— Девушка, — подошла медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми прядями в волосах. — Вы родственница?

— Девушка.

— Его везут в реанимацию. Перелом двух рёбер, сотрясение мозга, потеря крови. Операция не нужна, но состояние тяжёлое. Будем наблюдать.

— Он выживет?

— Должен, — она посмотрела с сочувствием. — Он сильный. Мужчина, который так кричал на трассе... он не сдастся.

— Как кричал? — не поняла.

— Скорая приехала через семь минут. Он был в сознании и всё время повторял: «Алиса, не плачь. Алиса, я люблю тебя». Санитары сказали, что он держал вашу руку, пока вы не отошли.

Сжала губы, чтобы не разрыдаться снова.

— Спасибо, — сказала.

— Держитесь, — она ушла.

Села обратно на стул. Внутри что-то плавилось. Лёд, который Купала заморозил, трескался, таял, превращался в воду, в слёзы, в этот ком в горле. Смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог на запястье пульсировал белым, ярко, как маленькая звезда. Вспомнила нашу первую ночь — как он вылез из зеркала, и я брызнула в него перцовым баллончиком. Как он сказал: «Это даже приятно, как мята». Как стоял в прихожей босиком, и думала: «Если бы не маньяк, он бы ничего». Вспомнила, как он готовил ужин и поджёг сковородку. Как стоял в фартуке «Люблю котиков» и обижался, когда смеялась. Как потом заказали пиццу с ананасами, и он сказал: «Это не так ужасно, как я думал». Вспомнила, как мы танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами, и дудочка играла где-то далеко. Как он рассказывал про свою жизнь, про битвы, про князей, про Веду. Как плакал впервые за пятьсот лет — и обняла его. Вспомнила, как он водил в Навь, на Калинов мост. Как встретила маму, Антона, девочку в белом платье. Как он держал за руку и ничего не говорил — просто был рядом. Вспомнила, как он поцеловал в кафе, при всех, чтобы отшить Кирилла. Как сказал: «Ты моя на семь ночей». Как потом стояли в лифте, и он прижал к стене. Вспомнила, как мы занимались любовью, и у него выросли крылья. Как трогала их и не боялась. Как он шептал: «Ты прекрасна». Вспомнила, как сказала «люблю» на Лысой горе, и Купала забрал чувства. Как стала пустой — ходила, ела, спала, но не чувствовала. Как он не сдавался — готовил ужины, дарил цветы, водил на свидания, ждал. Всё это хлынуло разом — боль, радость, страх, любовь. Рыдала в пустом коридоре, закрыв лицо руками. Слёзы текли по щекам, нос заложило, в груди жгло, как будто кто-то разжигал костёр в замерзшем камине.

— Алиса? — раздался голос. Лена.

Она прибежала — растрёпанная, в домашних штанах с котами, в куртке наизнанку, в тапках на босу ногу. Волосы сиреневые торчат в разные стороны. Увидела меня, бросилась обнимать.