Книга Нечисть на полставки, страница 66 – Марина Андреева

— Не вру.

— Тогда скажи «не хочу». Сейчас. Я уязвим. Я открыт. Я не защищён. Скажи — и договор расторгнется. Я умру. Ты будешь свободна. Сможешь жить дальше. Забудешь меня. Или не забудешь — но я умру. Скажи, Алиса. Если не любишь — скажи. Одно слово. Три слога. «Не хо-чу». Всего три слога, и я исчезну. Навсегда.

— Замолчи!

— Скажи. Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не любишь. Приму любой твой выбор. Даже этот.

— Я... я...

Слова застревают в горле. Не могу. Потому что если скажу — он умрёт. Потому что люблю. Потому что дура. Потому что впервые в жизни хочу не контролировать, а чувствовать. Потому что он — единственный, кто увидел меня настоящую. Без маски «сильная и независимая». Без маски «успешный пиарщик». Без маски «у меня всё под контролем». Он увидел Алису, которая плачет во сне. Которая хочет, чтобы её обняли. Которая боится одиночества. И не отвернулся.

Отталкиваю его. Слезаю с кровати. Ноги дрожат, в висках стучит, слёзы душат. Натягиваю халат — тот самый, махровый, розовый, в котором спала в первую ночь. Он кажется теперь смешным — зайчики, розовый цвет, детская наивность. Как я сама. Напускная твёрдость и детский страх внутри.

— Уйди! — кричу. — Я тебя не хочу! Уйди! Оставь меня! Пожалуйста, уйди!

Он садится на кровати, смотрит на меня. Глаза — не серые, не алые, а прозрачные, как вода в горном ручье. В них нет обиды, нет злости, только боль и любовь. Странная смесь, от которой хочется выть, уткнувшись в подушку. Он не двигается несколько секунд, потом медленно поднимается.

— Ты сказала «не хочу», — тихо говорит. — Но не в момент моей уязвимости. Договор не разорван. Я жив. Ты жива. Мы оба живы.

— Знаю.

— Зачем тогда? Зачем ты это сделала? Зачем позвала меня, если не можешь сказать правду?

— Не знаю. Просто... уйди. Пожалуйста. Не могу тебя видеть. Не сейчас.

Он встаёт, натягивает джинсы. Футболку берёт в руки, но не надевает — так и идёт к двери, босиком, с голым торсом, со шрамами на спине. Lунный свет падает на его лопатки, и вижу — там, где когда-то были крылья, остались только неровные рубцы. Останавливается на пороге. Оборачивается. Свет из окна освещает его лицо — бледное, измождённое, красивое даже сейчас.

— Алиса, — говорит. Голос тихий, почти шёпот. — Я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь в ответ. Даже если выберешь мою смерть. Даже если станешь пустой. Даже если забудешь меня. Буду любить. Всегда. Пятьсот лет ждал — подожду ещё. Хоть вечность.

Выходит. Закрывает дверь. Слышу, как он идёт в гостиную. Как падает на диван. Как тихо — не плачет, не стонет, не ругается — просто молчит. И эта тишина громче любого крика.

Падаю на кровать. Зарываюсь лицом в подушку. Плачу. Всхлипываю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, наволочка становится мокрой, солёной. Кусaю подушку, чтобы не закричать. Потому что если закричу — он услышит. Придёт. Обнимет. Спросит, что случилось. А не могу ему сказать. Не могу признаться, что люблю. Не могу признаться, что боюсь. Боюсь не смерти. Боюсь, что моя любовь окажется недостаточно сильной. Что не смогу его спасти. Что подведу.

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Самая идиотка из всех идиоток. Ты могла его спасти. Могла просто сказать «люблю». И всё. И он стал бы человеком. А ты — пустой. Но зато живой. Зато он живой.