Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 44 – Александр Витальиев

Когда за Маркусом закрылась калитка, я еще с минуту сидела неподвижно, и руки у меня под ладонью Марты были холодные, хотя на печке уже вскипал чайник. Потом я убрала ее ладонь, встала и пошла к столу. Мне нужно было сделать три вещи, прежде чем страх доберется до горла: переписать предписание Маркуса в свою книгу, собрать браслеты и закрыть подвал на ключ, который больше никому не отдам.

Я открыла кожаную папку и вписала в отдельный лист число, имя Маркуса и слово «предписание», а рядом, через черту, написала «без малого совета». Почерк у меня всегда был ровный, лекарский, без наклона, и от этого строка выглядела как приговор, хотя была просто записью. Роан подошел и встал за моим плечом, не читая, но и не отходя, и я почувствовала его тепло на своей шее и запах чужого одеколона, который за день стал почти привычным.

Я хочу спуститься в подвал, сказала я. И забрать коробку. Сегодня в этом доме никто не спустится туда без меня.

Он кивнул, и я поняла, что спорить он не будет, и от этого внутри стало тесно, потому что привычка отталкивать его руку жила во мне сильнее, чем благодарность, и я сама не знала, что с этим делать.

Мы спустились по ступеням, я впереди с фонарем, он позади, и лестница была узкая, плечо к плечу не разойтись, и я слышала его дыхание и стук печати о пуговицу, хотя печать давно стала простым куском металла. В подвале пахло сырой землей и старым железом, и коробка стояла на тряпице, пахнущей лавандой, и я положила ее в мешок, и мешок повесила себе на плечо, и он был тяжелый, двенадцать браслетов весили как чужие имена.

Наверху меня ждала Марта с чашкой, и я выпила чай, не чувствуя вкуса, и сказала вслух, чтобы и Марта, и Роан, и Нора, и дети за стеной услышали: коробка теперь стоит в моей комнате, и ключ от подвала я отдаю только тому, кого сама выберу.

Роан посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не служебную строгость и не ту сдержанную нежность, которую он прятал за фразами про регламент, а простую мужскую усталость человека, который за один день лишился должности, голоса в совете и собственного имени в чужой книге, и все равно стоит здесь, у моего стола.

Ложись на лавку, сказала я. Спиной ко мне. Я посмотрю ожог еще раз, пока ты в моем доме.

Он не ответил, только расстегнул рубашку и сел, и я увидела, как Марта отвернулась к печке и сделала вид, что пересчитывает поленья, а Нора тихо вышла в сени и прикрыла дверь.

Я размотала повязку, и под ней был старый побелевший ожог в форме кольца, и по краю кольца я пальцем обвела стертую гравировку, и у меня перехватило дыхание, потому что рисунок совпадал с двенадцатым браслетом, не с одиннадцатым. Роан молчал, и его спина была теплая и неподвижная, и я впервые поняла, что этот человек нес на себе клеймо той же схемы, которую я сейчас собиралась вытащить на свет.

Я наложила свежую мазь и замотала бинтом, и мои пальцы случайно коснулись его лопатки, и он вздрогнул так, что я почувствовала это через марлю, и я отняла руку и сказала ровно: до утра не мочить, завтра я сменю повязку.

Он надел рубашку, и я спрятала лицо, делая вид, что ищу ножницы, а он сказал тихо, почти в стену: я завтра отвезу заявление в малый совет сам. Без Ларса. Без печати. Просто человек.

Тогда останешься на завтрак, сказала я. И это прозвучало почти как свобода.