Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 16 – Александр Витальиев

Свеча оплыла на треть, когда за дверью послышались шаги. Не стража, не Вера. Я узнала тяжелый мужской шаг по доскам крыльца, чуть неровный, как у человека, который долго ехал верхом. Глеб вернулся раньше, чем я ждала. Я закрыла реестр, спрятала лист с заявкой под корочкой кожаных записей и встала из-за стола.

Он не постучал. Просто толкнул дверь плечом, вошел и остановился у порога, задев головой притолоку. На нем была дорожная куртка, пахнущая холодом, лошадиным потом и смолой. На щеке белел свежий порез, будто зацепил веткой. Он смотрел на меня так, как смотрел шесть лет назад, когда приходил в траворезную с лихорадкой, только сейчас в его глазах не было благодарности. Там было узнавание.

— Я сказал с утра, — сказала я, не двигаясь с места. — Не вечером.

— Я знаю. — Он снял куртку, повесил на гвоздь у двери. Движения у него были медленные, усталые. — Стража доложила, что ко мне приходили.

— Ко мне тоже.

Он подошел к столу, посмотрел на свечу, на чернильницу, на чистый лист с недописанной строкой. Я заметила, что он не сел. Стоял, положив ладонь на спинку моего стула, и пальцы у него были холодные, я чувствовала это даже на расстоянии.

— Брон был здесь, — сказал он. Не спросил, сказал. Я кивнула.

— И Никита Рой вел протокол. И Вера привела двух стражников. Все как ты любишь, при свидетелях.

Его челюсть дернулась. Он знал, что я не шучу, и от этого стало только хуже. Я хотела, чтобы он спросил, что они хотели. Чтобы дал мне повод выложить ему все, что я насчитала за день. Но он не спрашивал. Он смотрел на мою руку, на закатанный рукав, на вязь под кожей, и я впервые заметила, как он на нее смотрит. Не как на метку. Как на ожог, который он сам мне поставил.

— Лада, — сказал он, и голос у него сел. — Я не посылал Брона.

— Я знаю, — сказала я. — Ты никогда ничего не посылаешь. Ты говоришь разберемся после. А потом совет делает за тебя.

Он опустил голову. Я видела, как напряглась его шея, как он сжал спинку стула так, что побелели костяшки. Хотелось подойти, положить ладонь ему на плечо, сказать что-то глупое и мягкое. Не подошла.

— Что они хотели, — спросил он наконец. Я достала из-под записей лист с указом Брона о передаче траворезной и протянула ему. Он взял, прочитал, вернул. Лицо у него стало такое, будто его ударили при мне, а он не мог ответить.

— Три тысячи двести серебром, — сказала я. — Это долг дома передо мной. Марта подписала как свидетельница. Теперь твой совет знает, сколько стоит моя работа в этом доме за шесть лет.

— Лада.

— Не говори мое имя так, будто я тебя жалею. Я не жалею. Я считаю.

Он шагнул ко мне. Один шаг, не больше. Я отступила, уперлась поясницей в край стола. Свеча между нами дрогнула, и я увидела, как по его лицу прошла тень. Не злость, не приказ. Стыд. Я впервые видела у Глеба Ардена стыд на лице, и это было хуже, чем если бы он ударил.

— Я верну долг, — сказал он тихо.

— Долг вернет совет. Я хочу развод у ворот, публично, при Марьяне. И я хочу, чтобы твоя Вера отдала мне тетрадь с моими рецептами, которую она переписывала сегодня днем.

Он дернулся, как от пощечины. Я знала, что он не знал про тетрадь. Знала, и все равно сказала, потому что мне нужно было увидеть его лицо в этот момент. Мне нужно было увидеть, как он впервые понимает, что пока он ехал по зимнику, его дом превратили в чужую кухню.