Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 59 – Александр Витальиев

— Олексиха, — говорю я, не оборачиваясь. — Пусть переночует у тебя. Завтра приведешь его к крыльцу.

— Лада Рейн, — говорит она. — У тебя самого дома есть нечего, а ты чужого ребенка кормишь.

— Я его не кормлю, — говорю я. — Я его шью. Это разные вещи.

Она качает головой и уходит с Тимошей под руку через двор. Я сажусь на крыльцо, опираюсь спиной о столб и смотрю, как на обледеневшей дороге у лечебницы стоит всадник в черном плаще. Он не двигается. Я узнаю силуэт еще до того, как он спешивается, по тому, как держит повод, — коротко, без провиса.

Я встаю. Встаю не потому что хочу его видеть, а потому что на крыльцо больше не сесть, ноги затекли, и он все равно подойдет.

Глеб Арден идет через двор, и снег хрустит у него под сапогами. У него в руке свернутая бумага с сургучной печатью совета. Я узнаю оттиск — олень с опущенной головой, копыто на короне. Советская печать. Он останавливается у нижней ступени, не поднимаясь.

— Лада, — говорит он.

Я молчу. Жду.

— Я привез тебе это, — говорит он и протягивает бумагу. — Совет ставит подпись под твоей лицензией граничной травницы. Пятью голосами против одного.

Я не двигаюсь. Смотрю на бумагу в его руке, на его пальцы — холеные, с темными ногтями, в которых я когда-то узнавала свои.

— Почему ты мне это привез? — спрашиваю я. — Это не твоя подпись.

— Я голосовал за, — говорит он. — Остальные четверо тоже. Поэтому привез я.

— А где Брон?

— В совете. Не выходит из дому.

— Что ж, — говорю я. — Тогда он знает, что я сейчас эту бумагу разверну и прочту. А потом поеду в вольный реестр и положу ее в книгу. И его печать там останется навсегда, рядом с моей.

Я беру у него бумагу. Пальцы у меня холодные, и я случайно касаюсь его ладони. Под брачной вязью у меня на запястье становится тяжелее и теплее, и я знаю, что он это чувствует тоже. Я отступаю на шаг, разворачиваю свиток.

Там стоит мое имя. Лада Рейн. Травница. Лицензия граничной вольницы подтверждена советом северной стаи пятью голосами против одного. Под советом — подпись хранительницы Марьяны. Под ней — подпись поверенного Никиты Роя. И ниже, мелким почерком, приписка:

— Не действительно без подписи граничной вольницы, — читаю я вслух.

— Я знаю, — говорит он. — Это значит, что совет свою подпись поставил. Теперь тебе нужна подпись вольницы. Без нее лист — просто бумага.

Я складываю свиток. Смотрю на него. На его лице — впервые за много дней — нет приказа. Он не говорит мне, что делать. Он просто стоит и ждет, пока я сама решу, принять это у него или нет.

— Ты мог не привозить, — говорю я. — Брон велел тебе не привозить.

— Брон мне не указ, — говорит он.

— А кто тебе указ?

Он молчит. Я вижу, как у него на скуле ходит желвак. Потом:

— Сейчас — никто.

Я опускаю свиток в карман фартука. Там он ляжет рядом с печатью, которую я завернула в вощеную тряпку.

— Спасибо, — говорю я. — Езжай.

Он не двигается. Стоит и смотрит на меня, и я впервые за шесть лет вижу в его глазах, что он не знает, что делать. Это страшнее любого приказа.

— Завтра приедешь за ответом? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит он. — Я приеду, когда ты сама позовешь.

Он поворачивается и идет к лошади. Я сажусь обратно на крыльцо, достаю из кармана свиток и разглаживаю коленом. Под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится ровно тепло, и я не понимаю, нравится мне это или пугает.