Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 6 – Александр Витальиев

— Письмо лежит в жестянке. Рядом с кольцом. Рядом с моим браком. Вы все там поместились. Можешь забрать, если совет пришлет за ним гонца. Я не открою дверь по требованию.

Он кивнул. Не как муж, не как альфа. Как человек, которому дали слово и он его принял. Я ждала, что он скажет что-то про Инессу, про совет, про детей, которых у нас нет и не будет, потому что я шесть лет жила под вязью, которая гасила волчицу. Он не сказал. Он поднял глаза на полку, где стояла жестянка, и я увидела, как у него дрогнуло горло.

— Я не уйду, — сказала я. — Я не уйду, пока не сниму вязь. Но я не останусь твоей женой. Это разные вещи.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому и пришел без печати.

Я не поверила. Но я не стала спорить. Я подняла чашку, отпила глоток, поставила. Настойка была моя, и она была хороша, и это злило сильнее, чем письмо.

— Тогда иди спать, — сказала я. — Завтра я принимаю больных с рассвета. Если ты будешь стоять под дверью, они не войдут.

Он не двинулся. Тогда я подошла к нему сама, взяла у него пустую чашку, поставила в таз с грязной посудой. Мои пальцы были в аировой крошке и пахли горечью. Его ладонь была холодная. На одну секунду наши пальцы встретились у глиняного бока, и я впервые за этот день почувствовала, что под вязью что-то дрогнуло. Не волчица. Просто понимание, что он тоже устал.

Я отступила. Он ушел. Дверь я закрыла на засов, потом на ключ, потом на скобу. Три запора, как у чужих. В траворезной стало тихо. Настойка стояла на полке, графин потемнел от моего тепла. Я подняла чашку, допила, вымыла, поставила сушиться.

Жестянка на полке не звенела. В ней лежали его слова, мое кольцо и графа, которую я не поставила. Я открыла реестр, нашла свою строку, дописала: «Письмо альфы о снятии имени жены. Принято к сведению. Переписке не подлежит». Подпись, дата, печать травницы. Закрыла. Положила рядом с жестянкой.

На столе лежал мой реестр, а не его письмо. На двери стоял мой засов, а не его замок. Я закрыла глаза и впервые за шесть лет уснула в траворезной, не дожидаясь его шагов в коридоре.

В траворезной пахло полынью, а не его сандалом. На столе лежал мой реестр, а не его письмо. На двери стоял мой засов, а не его замок. Я закрыла глаза и впервые за шесть лет уснула в траворезной, не дожидаясь его шагов в коридоре.

Я знала, что он не отпустит меня до рассвета. Но я знала и другое: совет уже написал ему письмо, и это письмо было первым за шесть лет документом, где мое имя стояло рядом с его не как имя жены, а как имя человека, которого обсуждают без моего согласия. Это меняло правила.

Я закрыла глаза. Впервые за шесть лет мне не нужно было ждать его шагов в коридоре.

Я выметала из траворезной мусор и горечь, когда ключ от кухни не пожелал повернуться в замке. Тонкая латунная бородка скребнула, клацнула и застряла, будто кто-то вставил в скважину чужой зуб. На двери осталась свежая царапина, и я сразу узнала почерк. Кто-то менял замок ночью, пока я варила мазь для Дарины Сокол, пока лечила ожог Степку, пока впервые за шесть лет спала в собственной кухне под собственный звон котла. Замок был моей работой и моей памятью. Я знала, какой ключ туда подходит, и точно знала, что мой ключ теперь лишний.

Я положила метлу у порога, вытерла руки о фартук и медленно выдохнула. Ладонь под вязью горела ровным тупым теплом, будто кто-то держал ее над горячей кружкой. С тех пор как Глеб Арден назвал на пиру чужое имя истинной, вязь на запястье не отпускала меня ни на минуту. Я спрятала руку в карман, достала второй ключ из связки, привезенной из дома Ардена, и попробовала еще раз. Замок не сдался. Тогда я постучала костяшкой в дверь, раз, другой, спокойно и коротко. Изнутри пахло чужими духами, тонкими, сладковатыми, с нотой горького миндаля. Такими не пользовалась ни одна деревенская женщина. Такими духами пахла Вера Северова, советница по ритуалам, которую стая уже называла будущей женой альфы.