Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 122 – Тая Подлунная

Иногда это максимум, который можно дать честно.

Копию этого листа я не отдала слуге. За Аврелией послала сама — такие бумаги вручают в руки.

Она вошла тихо, будто всё ещё не верила, что её зовут не для очередного «ты должна». Тонкая, в тёмном платье; руки стиснуты так, что отпусти она пальцы — рассыплется всё остальное.

— Вы звали? — спросила она.

Я пододвинула ей копию распоряжения.

— Это ваше.

Аврелия не взяла лист, только прочитала заголовок.

Губы чуть дрогнули.

— Я могу отказаться?

— От встреч с Аделиной — да. От разговоров со мной — тоже. От архива — особенно, если передумаете.

Она наконец подняла на меня глаза. Не сестринские и не благодарные, а испуганные и внимательные. Как у человека, которому впервые положили на стол не приказ, а выбор, и теперь надо понять, не спрятан ли под ним капкан.

— А если я не передумаю?

— Тогда завтра придёте в архив. На час. Не как наказание.

Аврелия кивнула почти незаметно.

— Я приду.

Вот и всё: никакой музыки, никакой слезы на сестринской щеке, только одна короткая фраза и лист, где право отказа было написано чёрным по белому.

Печать на манжете не сказала ни слова, умница.

Аврелия взяла копию двумя руками и вышла. Дверь закрылась.

Я выдохнула. Маркеран подошёл к столу и положил передо мной последний лист.

О розыске Дриана Эйт-Мэрруса.

— Долг, — тихо произнёс он.

— Не сегодняшняя задача, — ответила я.

— Но сегодняшняя подпись.

Да: розыск. Негласный — без огласки по аббатствам и без объявления в совете. Если станет известно широко, Образец поймёт, что мы взяли след, и обрежет концы первым.

Отдельная пометка: при задержании сведения об Образце-Учителе имеют первоочередное значение. Брать не раньше, чем он выведет на того, кто над ним. Доставить живым.

Эта строка была уже не про Дриана, а про нас. Чтобы потом, когда злость станет удобной, кто-нибудь открыл документ и увидел: нет, убивать проще, но мы подписали другое.

Я подписала. Печать поставила оттиск. На этот раз без шутки.

Стопка документов стала ровной. А день — странно пустым.

Окончание смертельного срока — не победа. Это пустая графа: таймер убрали, а что вписать вместо него, ещё не придумали.

В дверь постучали снова.

На пороге стоял слуга в форме Эйт. Молодой, растерянный, с конвертом на подносе.

Конверт был серый. Пломба — нейтральная, без герба. Но на воске проступал тонкий знак: серая сова с круглыми глазами. У меня внутри всё стало очень тихо.

— Леди Эйт, — сказал слуга и тут же споткнулся о новое обращение. — Доставлено час назад.

Маркеран посмотрел на конверт. Печать на моей манжете нагрелась.

Я взяла письмо.

Я не открыла письмо сразу.

Это было, пожалуй, самым взрослым поступком за последние трое суток.

Не броситься, не сорвать пломбу зубами, не потребовать у ближайшего слуги карту, список серых сов в округе и отдельное распоряжение на задержание каждого человека, который умеет писать ровным нотариальным почерком.

Сдержанность — прекрасное качество. Моя держалась на честном слове и одной вредной восковой печати.

Маркеран смотрел на конверт так, будто тот уже успел нарушить три внутренних регламента рода Эйт.

— Я могу остаться, — произнёс он.

После всего, что случилось, это было понятно. Он стоял у стола, с перевязанным плечом, без мантии, которую наконец снял, но всё равно выглядел как человек, привыкший быть стеной между документом и бедой.