Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 123 – Тая Подлунная

Хорошая, надёжная стена, слишком удобная, если позволить себе к ней прислониться.

— Останьтесь, — сказала я.

Слово получилось тише, чем я планировала, но твёрже, чем боялась. Раньше я бы его отослала — чтобы не прислоняться к удобной стене, чтобы прочитать страшное одной, как привыкла читать всё страшное. Сегодня не стала.

Маркеран не стал ни уточнять, ни помогать. Просто остался — на расстоянии вытянутой руки и ни шагом ближе.

Оказалось, рядом — это не то же самое, что над плечом. Он стоял ровно на той границе, за которой помощь превращается в надзор, и не переступал её.

Печать на манжете деловито щёлкнула зубцами.

— Если письмо взорвётся, я укушу его до взрыва.

— Превентивная юридическая оборона?

— Процессуальная предусмотрительность.

Маркеран посмотрел на Печать. Потом на меня. И впервые за весь день в его взгляде не было ни процедуры, ни приказа, ни расчёта. Только усталость и что-то такое тихое, для чего в моём прежнем Гражданском кодексе не нашлось бы отдельной статьи.

Очень досадный пробел законодательства.

Кабинет остался прежним: стол, окна, чернильница, подставка с перьями, скрижаль за стеклом, полки, на которых документы наконец перестали выглядеть чужими.

И я в чужом теле, в чужом мире, за столом, где теперь имела право сидеть без временной оговорки, без пункта о срочности и без внутреннего комментария: «главное — дожить до конца рабочего дня».

Конец рабочего дня мы, между прочим, пропустили.

Где-то позади остались алтарь, фата, пункт 21.4 и семьдесят два часа, которые сначала были смертным приговором, потом рабочим сроком, а под конец превратились в очень плохой способ познакомиться с будущим мужем.

Мужем с возможностью пересмотра условий через год.

Юридически это называлось этап доверия. По-человечески — я пока не знала, как это называется.

Именно поэтому юристы любят документы. Документ можно перечитать. Человека — нет, он всё время меняет редакцию.

Печать переползла с манжеты на край стола и устроилась рядом с серым конвертом.

— Открываем?

— Открываем.

Пломба была нейтральной. Без герба. Без родового знака. Серая сова на воске смотрела круглыми глазами так невинно, будто вообще случайно оказалась на письме беглого нотариуса, который недавно пытался сделать меня юридически покойной.

Невинность в документах — всегда повод проверить мелкий шрифт.

Я поддела край пломбы ножом для писем. Воск треснул сухо. Печать на столе не шелохнулась, но её зубцы чуть выступили по краю.

Внутри лежал один лист: плотная бумага, ровный почерк, ни обращения, ни извинения. Ни подписи в привычном месте. Дриан Эйт-Мэррус даже из бегов умудрялся писать так, будто составлял выдержку из реестра, а не оставлял за собой дымящуюся дыру в чужой жизни.

Я развернула лист.

Дриан оставался собой: даже письмо — без единой лишней строки. Ниже, после пустой строки, стояла такая же ровная и сухая приписка. От неё усмехаться расхотелось.

Пальцы на бумаге не дрогнули.

Профессиональная выучка мерзкая штука. Внутри у меня сорвалась целая полка с делами, а снаружи пальцы даже не дрогнули.

Я перечитала. Потом ещё раз. Печать тихо сползла ближе к листу.

— Не подделан? — уточнила она таким голосом, каким приличные люди спрашивают: «Вы уверены, что хотите умереть именно этим способом?»