Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 74 – Тая Подлунная

Длинно.

Сухо.

Прекрасно.

Юридический текст обязан быть скучным. Если он вдруг захватывает дух, значит, кто-то уже продаёт вас по частям и красиво оформил преамбулу.

— «Прошу», — повторил Маркеран.

— Не «приказываю».

— Я могу приказать.

— А палата может сказать, что вы давите на государственный реестр в личном семейном деле.

— Это личное семейное дело пытается убить вас.

— Именно поэтому нам нельзя выглядеть как сторона, которая паникует.

Он посмотрел на меня.

Ровно.

Долго на треть секунды больше, чем нужно для проверки текста.

— Вы не паникуете?

— Я паникую юридически.

Печать восхищённо пискнула.

— Так и запишем!

— Не запишем, — хором произнесли мы с Маркераном.

Писарь у двери впервые за ночь едва слышно хмыкнул.

Хорошо.

Если свидетель начал хмыкать, значит, ещё не всё потеряно. Люди, которые уже умерли от страха, обычно ведут себя тише.

Я продолжила.

Пункт первый: описание подложной записи.

Пункт второй: доказательства подложности.

Пункт третий: срочная опасность исполнения.

Пункт четвёртый: просьба о заморозке на двадцать четыре часа до очной сверки.

Пункт пятый: встречная ответственность заявителя за ложное оспаривание.

На пятом Маркеран положил ладонь на край листа.

— Это лишнее.

— Нет.

— Вы ставите себя в ответственность.

— Я ставлю документ в честную позицию. Если мы утверждаем, что запись ложная, мы должны принять риск, что нас заставят доказать.

— Риск беру я.

— А текст пишу я.

Плохой момент для спора.

Идеальный момент для спора.

Потому что именно в такие секунды и становится видно, кто рядом: начальник, защитник, клиент или партнёр, который не позволит тебе героически испортить собственный документ.

Маркеран убрал ладонь.

— Формулировка.

Я написала:

«Заявитель подтверждает готовность представить оригиналы и свидетелей сверки немедленно по требованию палаты. Ответственность за ложное оспаривание несёт лорд-арбитр рода Эйт как лицо, инициировавшее охранительную подачу».

Маркеран прочитал.

— Лучше.

— Ещё как.

— Вы убрали себя.

— Я оставила себя как лицо, жизнь которого почему-то считают приложением.

— Леди Лидская.

— Пишу, пишу.

Время стекало по свече.

Не капало.

Именно стекало, как расплавленный пункт договора: медленно, липко, без всякого уважения к человеческой нервной системе.

На двадцать третьей минуте до активации текст был готов.

Писарь продиктовал номера.

Я внесла их в шапку.

Маркеран поставил свою подпись.

Не широкую родовую.

Короткую рабочую. Ту, которой, подозреваю, подписывают решения, после которых кому-то очень хочется уехать из города.

Серебряный след лёг на край листа.

Печать подползла ближе.

— Теперь я.

— Не кусать текст, — предупредила я.

— Я заверяю.

— У тебя всё заверение выглядит как угроза.

— Хорошее заверение и должно.

Она прижалась к нижнему краю ходатайства.

Алый оттиск проявился медленно: два перекрещённых пера, ключ и крошечный зубчатый край, будто документ заранее показывал палате, что спорить можно, но осторожно.

Каменная плита в нише загудела.

Низко.

Не громко.

Так гудит шкаф, в котором слишком много старых дел и одно свежее преступление.

Маркеран взял лист обеими руками и положил его на чёрную связку.

— Подача через скрижаль рода Эйт, — произнёс он. — Срочное охранительное ходатайство. Адресат: реестровая палата, дежурная надзорная книга. Основание: угроза немедленного исполнения заведомо подложной записи.