Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 135 – Роксана Гедеон

— От мигрени лучшее лекарство — сон, — возразила я.

Бонапарт, посуровев, сдвинул брови.

— Разве вы лекарь, мадам? Или вы знаете об этом больше меня? Если я сказал, что свежий воздух Жозефине полезен, так тому и быть!

Хлестнув лошадь, он унесся вперед, к Бурьену, и продолжил разговор о Бютаре уже с ним, восхищаясь своим лесом и абсолютно всем вокруг. Игривый, галопирующий туда-сюда, эгоистичный, он как никогда нынче напоминал самовлюбленного школьника во время каникул.

Спустя несколько минут дорога повернула влево и резко оборвалась на берегу ручья. Берег этот был крутой и обрывистый, и я даже привстала с места, пытаясь разглядеть, где нам предстояло ехать. Жозефина, впрочем, быстрее меня смекнула, что к чему, и испустила громкий вопль.

— Боже мой! Разве там можно проехать, Клод?

Кучер покачал головой.

— Я думаю, ехать здесь довольно опасно.

— И я так думаю, — со всей решительностью подхватила мадам Бонапарт. — Давайте-давайте, сворачивайте! Дороги нет. Скажите первому консулу, что я возвращаюсь домой, если он не знает другого пути.

Я была согласна с ней. Клод развернул коляску. Но не успели мы проехать и десятка туазов, как Бонапарт нагнал нас, гневный и побледневший.

— Что это значит?! — вскричал он почти в бешенстве.

Я видела, как мертвенная бледность поползла по лицу Жозефины.

— Что значит этот новый каприз?! Кто позволил? Воротись немедля!..

У генерала тряслись губы, лицо имело надменное и одновременно яростное выражение, как у какого-нибудь восточного деспота, воле которого кто-то помел противиться. Жозефина затрепетала всем телом.

— Это невозможно, Бонапарт! Уж не хочешь ли ты, чтоб я убилась?

— Глупости! Несусветный вздор! Раз и навсегда приказываю тебе молчать в таких случаях!

Он ткнул кучера хлыстом и снова поскакал вперед, к обрыву. Клод, бросив ошарашенный взор на хозяйку, повел трясущийся на ухабах шарабан за ним следом. Первый консул, хлестнув свою лошадь, легко перенесся на другой берег ручья и с выразительным видом повернулся к нам: дескать, если я преодолел эту преграду, то и вы преодолеете!

— Это очень легко, мошенник! — крикнул он Клоду. — Пусти хорошенько вперед, потом отдай, и переедешь!

Гортанный всхлип вырвался из груди Жозефины. А спустя секунду она закричала так пронзительно, что голос ее заполнил весь лес, а у меня зазвенело в ушах.

— Я ни за что не останусь в коляске! Ни за что! Пустите меня!.. Наполеон!..

— Молчи, сумасшедшая!

— Я умоляю тебя! Позволь мне выйти! Там же обрыв!

Она билась в истерике, цепляясь то за дверцу шарабана, то за свою служанку Сезарию.

— Какой обрыв, глупая гусыня? Прекрати ребячество. Вы переедете этот ручей в коляске, потому что я так велю! Страдания и крики жены не смягчили его ни капли. Напротив, мне показалось, он только раззадорился, слушая ее вопли.

Лицо генерала стало каменным. С грязной бранью он набросился на нашего кучера:

— Ты что стоишь, каналья? Разве ты не слышал меня?!

Я с ужасом поняла, что он сжимает в руках хлыст и вот-вот пустит его в ход — то ли против кучера, то ли против супруги. Он готов был исполосовать до полусмерти каждого, кто ему сопротивляется! Меня поразили и это его неистовство, доходящее до жестокости, и нелепость повода, который вызвал такую бурю чувств: собственно, на что ему сдался этот ручей? Удар при переезде будет немалой силы, шарабан может опрокинуться вместе с нами, мы явно можем разбить себе головы — и ради чего все эти страсти? Или он мстит Жозефине за что-то, что мне не ведомо?