Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 138 – Роксана Гедеон

Едва мы подъехали и сошли на землю возле павильона в Бютаре, генерал схватил супругу за руку и увлек далеко в лес, что-то яростно ей вычитывая. Было слышно, как она горестно упрекает его, причем не только за сегодняшнюю выходку, но и за множество других проступков. Это злило его еще больше.

— Ты сумасшедшая! — кричал он ей. — Более того, злая сумасшедшая! Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу твою безумную ревность. И я тебе говорил уже: я — не обычный человек, меня нельзя судить обычными мерками морали…

— Наполеон, как ты жесток!

— Полно, говорю тебе! Поцелуй меня и молчи. Ты безобразна, когда плачешь… Сколько раз повторять тебе это?…

«Это никогда не кончится, — подумала я. — Они постоянно будут делать меня свидетелем своих склок… Просто невыносимо! Он-то просто грубый солдафон, но она, изящная женщина, — неужели она не понимает, что это непристойно?!» Больше всего на свете я жалела в тот миг, что поблизости нет моих лошадей… впрочем, я уехала бы из этого места даже на муле.

Вернувшись после разговора с женой, Бонапарт, несколько встрепанный, провел беглый осмотр своего охотничьего павильона.

— Хорошее место! — размышлял он вслух. — Здесь будет пункт сбора утром в воскресенье. А потом, после охоты, мы устроим здесь славный обед. Да и завтрак можно запланировать здесь, почему нет?

Генерал изо всех сил старался вести себя так, будто ровным счетом ничего не произошло. Я отвернулась, не в силах поддерживать подобную светскую беседу.

В Мальмезон мы дотащились, когда уже смеркалось. Не было и речи о том, чтобы затевать сегодня званый ужин. Было понятно, что генерал с генеральшей поужинают в очень узком кругу, включающем лишь Гортензию да еще, может быть, какую-то компаньонку мадам Бонапарт. Я, конечно, была только рада этому: после всего увиденного спокойно скоротать вечер у себя в комнатах, глядя на притихший ночной парк, казалось мне счастьем, пусть даже ужин мне принесут холодный или вообще придется перекусить всухомятку. Выскользнув из шарабана, я хотела как можно незаметнее пройти к себе, но голос Жозефины остановил меня.

— А вы-таки увлеклись романом мадам Жанлис! — обратилась она ко мне с нескрываемой обидой.

Это была, пожалуй, первая ее реплика, адресованная мне за все время этой нелепой прогулки. Генеральша глядела на меня обвинительно, лицо ее от долгого плача и синяков стало опухшим и, честно говоря, почти безобразным. В этом Бонапарт был прав… Чуть помедлив, я спросила:

— О чем идет речь, сударыня?

— Вы берете пример с мадемуазель де Лавальер… ведь это о ней роман, не так ли?

— Не понимаю вообще, о чем вы говорите!

— Ах, не понимаете! — вскричала она со слезами. — Вам было позволено выйти из коляски… любезно позволено… откуда эта любезность, хотела бы я знать?!

Я возмутилась до глубины души.

— Из коляски я вышла сама, Жозефина! И ни один человек на свете не принудил бы меня покориться в той ситуации. Не знаю, что принуждает вас!..

— Что принуждает? Разве вы не знаете, каковы бывают мужчины? Это мой супруг и…

— Это ваш супруг! — прервала я ее, находя всю эту беседу невыносимой. — Слушайтесь его, коль скоро у вас в семье такие порядки. Мой супруг, благодарение Богу, не заставляет меня совершать цирковые прыжки через обрыв!

Я круто повернулась и быстро зашагала к крыльцу. Мне уже ясно было, какую жалкую роль играет Жозефина при Бонапарте, и я решила избавить себя от необходимости быть излишне вежливой^[66].