Книга Звезда Парижа, страница 106 – Роксана Гедеон

Утром он вообще забыл о том, что случилось вечером, и день прошел обычно, как всегда, без всяких размышлений о дамских письмах. Он вспомнил о записке совершенно случайно, вечером, когда в зарешеченной ложе Амбигю Комик какая-то лоретка громко заговорила о том, как ей писал стихи известный поэт, — и, слушая эту чепуху, Эдуард понял, что, вероятно, уже опоздал. Было уже почти девять вечера, а его просили явиться в семь.

Уходить или остаться в Амбигю — ему было всё равно, но он все-таки ушел, полагая, что попытку предпринять стоит, и через полчаса уже входил в дом на улице Эльдер и поднимался по лестнице.

Его ожидали. Еще находясь внизу, он заметил женский силуэт. Женщина, словно утомленная бесконечным ожиданием, в отчаянии прислонилась к стене. Эдуарду невольно стало не по себе за свое двухчасовое опоздание, он ускорил шаг, и незнакомка обернулась. На лице ее была густая темная вуаль, руки затянуты в перчатки из тонкой кожи, и от всей ее фигуры повеяло неуловимым ароматом гвоздики. Аромат появился и пропал, как фантом. Незнакомка с укором сказала:

— Ты не спешил.

Он узнал ее. Мгновенно. Хотя, честно говоря, еще, когда он шел по лестнице, его пронзила догадка, короткая, как электрический разряд. Он будто почувствовал, что это она, и задумался на секунду: почему же эта мысль не приходила ему в голову раньше?

— Я же написала «в семь». И я не так часто тебя беспокою. Неужели Адель не стоит даже твоей точности?

Она говорила ему «ты», совсем не так, как раньше, в дни их любви, и было видно, что теперь именно это «ты» звучит для нее естественно. И вообще, поведение ее было неожиданно и странно: она вела себя так, будто они расстались давно, но оставались добрыми друзьями, словно не было той ссоры на улице Кассини, словно не упрекала она его и не чувствовала себя оскорбленной.

Первое потрясение, вызванное встречей, понемногу проходило.

— Я не ожидал увидеть вас здесь, — сказал граф де Монтрей.

Она подняла вуаль. Даже в полумраке лестницы Эдуард видел, как блеснул ее огромные изумрудные глаза, — цвета морской волны, русалочьи, те самые, что обожгли его когда-то на приеме у Гортензии Эрио, и он вдруг понял, что именно этих глаз и этого голоса ему и не хватало целых полтора года. Он просто был слишком эгоистичен и лицемерен, чтобы признаться в этом. Или, может, он даже это не вполне осознавал. Властно, сильно завладевая ее рукой, Эдуард произнес:

— Ты хорошо сделала, что пришла.

И в его речи тоже исчезло «вы». Он склонился, мягко, очень медленно коснулся губами ее рта. Адель полуоткрыла губы, он поцеловал ее снова, обласкал нежный чувственный изгиб верхней губы и свежую припухлость нижней. Ее руки поднялись, обвивая его шею, и она прошептала сквозь слезы:

— Я пришла, потому что не могла больше жить без тебя. Это… это было чересчур больно. — Судорожный вздох прервал ее слова, но, подняв глаза на Эдуарда, она сказала, совсем как раньше, в их первые дни: — Я люблю тебя. Ты моя судьба.

Как-то не хотелось с самого начала выяснять причины, которые снова свели их вместе. Вообще не особенно хотелось говорить. Они долго стояли на лестнице, целуясь, прикасаясь друг к другу даже не страстно, а скорее желая полнее убедиться, что они рядом. Потом он достал ключ, они вошли внутрь, и когда Адель переступила порог, Эдуард прижимавший ее к себе, почувствовал, как забилось у нее сердце.