Онлайн книга «Первая любовь королевы»
|
8 Герцог Сомерсет упорно боролся за власть, и честолюбие его было очень велико, но дерзких помыслов о короне он никогда не лелеял. Не только потому, что Бофоры в свое время были навсегда исключены из списка претендентов на престол. Власть, к которой он так долго шел, была для него самодостаточной — дополнительные титулы были уже ни к чему. Впервые в жизни он чувствовал, что находится на своем месте, делает то, для чего рожден, и этого хватало для удовлетворенности. К чему королевский титул, если он и так заменяет короля во всем, держит все нити государственного управления в своих руках, добивается желаемого? Корона… Он усмехался, когда думал о ней. Вот, пожалуй, для сына, если только Маргарита сможет зачать, он стал бы за нее бороться. Да, в этом случае честолюбие взыграло бы выше всякой меры, и он на что угодно бы пошел, лишь бы обеспечить сыну трон. Почему? Возможно, потому, что матерью этого ребенка была бы Маргарита — женщина, которую он любил так сильно, как не любил ни одну из своих покойных жен и ни одну из многочисленных любовниц. У Сомерсета были определенные взгляды на то, как следует управлять и что нужно Англии. Сильная власть, честные шерифы, справедливый суд. Чернь, приструненная шерифами, и лорды, приструненные королем. Если король силен и мудр, стране суждено процветание, такое, в каком пребывала Англия во времена Эдуарда III, когда вельможи были укрощены, мятежи подавлены, ганзейцы[14] урезаны в правах. Налоги тогда собирались вовремя и не пускались на ветер; английские купцы вывозили шерсть во Францию и Бургундию; торговля, собирающая воедино богатства страны и их перераспределяющая, процветала. Все это было уже достигнуто сто лет назад, и вот теперь, много позже, Англия была будто отброшена в далекое прошлое. Страна одичала, стала хуже, чем даже, пожалуй, во времена Вильгельма Завоевателя[15], и все потому, что англичане на десятилетия увязли в гибельной войне с Францией. И все-таки, вспоминая своего прославленного прадеда[16] Эдуарда Третьего, Сомерсет пожимал плечами. Легко усовершенствовать законы и править страной, где короля боятся и чтят. Ему же, Эдмунду Бофору, приходилось думать не о налогах и защите английских купцов, а о том, как бы переманить баронов на свою сторону, убедить, что партия королевы сильнее и законнее, кого-то схватить, кого-то запугать, к кому-то подослать убийцу. Он все силы тратил на интриги, на мелочную борьбу с заносчивыми баронами, которым малейшая смута была только на руку и помогала наполнять тощие кошельки. Но по натуре он не был гением интриги, плетение паутинных сетей претило ему. Даже борясь за симпатии англичан, он предпочитал действовать безжалостно, с помощью арестов и пыток, призвав на помощь страх, — однако, надо признать, натиск герцога был так силен, что йоркисты дрогнули. По крайней мере, Йорк в последнее время держался подальше от Лондона, мятежный Кент был умиротворен, пошла на попятную даже палата Общин, а самые трусливые из йоркистов, такие, как граф Уэстморленд, начали покидать стан Белой Розы. Сомерсет надеялся, что это только первые шаги, что придет время, когда Англия успокоится полностью, и тогда можно будет подумать о настоящем управлении, забыв о нынешней мышиной возне. Иногда он задавался вопросом: в чем корень зла? Почему после тысячи лет существования монархии король оказался вдруг так слаб и беспомощен, почему такими могущественными сделались его вассалы? Неужто причина лишь в слабоумии Генриха? Этот вопрос ставил Сомерсета в тупик. Логика подсказывала, что корень был в старинных правах баронов и лордов, прорастал за могучими стенами замков, каждый из которых мог выдержать многомесячную осаду, в огромных ливрейных свитах, таких, как у Невиллов, доходивших до тысячи человек, — в ливрейных свитах, которые были ничем иным, как личной армией лорда. Вельможи все как один были никудышными хозяевами. Их кормила война. Вот почему йоркистам так нравились эти бесконечные битвы с Францией. |