Книга Лилии над озером, страница 121 – Роксана Гедеон

И когда Брюн вступил в провинцию во главе 30-тысячного войска, эти шуанские вожди первыми подписали с ним мир. Тех, кто сейчас, в начале февраля, еще не смирился, можно было пересчитать по пальцам. Среди этих редких смельчаков были и братья дю Шатлэ. Так что спокойная жизнь для нас пока откладывалась. Будущее оставалось туманным.

Но слова Пьера Анжа о смягчении судьбы эмигрантов, которых Республика жесточайшим образом преследовала все последнее десятилетие, разбередили мое воображение. Я, конечно, не воображала, что можно поставить знак равенства между младшим братом графа де Лораге, по сути, обыкновенным обывателем, и моим отцом, который отдал борьбе с Республикой все свои силы и является ее открытым врагом, но сказанное заставило меня задуматься. Как по мне, Бонапарт без устали демонстрировал волю к примирению, я уже почти верила ему. Если б он притворялся, зачем ему было бы отменять закон о заложниках? Благодаря этой отмене я и сама перестала считаться преступницей, сбежавший из-под ареста, и могла чувствовать себя куда спокойнее.

Я думала об этом всю дорогу в Белые Липы, а когда сошла на землю у крыльца родной усадьбы, Марианна сообщила мне, что в гостиной меня давно дожидается аббат Бернье, прибывший из Парижа.

Тучный священник преодолел сто тридцать лье от Парижа и опасные бретонские дороги, чтобы в собственные руки передать мне письмо Талейрана. Я возблагодарила Бога, что Поль Алэн, как всегда, в разъездах и не помешает мне подробно обсудить с аббатом все, что меня волновало. Деверь, как и прежде, следил за мной весьма придирчиво, и одно имя Талейрана, просочившееся сквозь стены, могло вызвать скандал с его стороны. Даже сейчас, когда Поль Алэн отсутствовал, я старалась не произносить вслух имени министра иностранных дел, опасаясь, что кто-то из прислуги может подслушать и донести.

Аббату Бернье принесли ужин и горячего вина, чтобы согреться, и он не беспокоил меня, пока я читала письмо Талейрана. Он вообще вел себя куда более почтительно, чем в последнюю нашу встречу, видимо, считая, что, раз министр удостаивает меня личным посланием, я - какая-то важная птица, не менее важная, чем шуанские вожди, с которыми ему было поручено вести переговоры.

«Я не сомневаюсь, мадам, что вы уже на свободе, - писал Морис. - Закон о заложниках отменен, и его позорное применение должно быть предано забвению. Для Франции открываются новые горизонты, и только от вашей доброй воли зависит, откроются ли они для вас самой. По моему мнению, женщина вашего происхождения, ваших достоинств и вашей красоты достойна всего самого лучшего, что может предложить ей парижский высший свет, и я обещаю вам приложить все усилия, чтобы начало нового века стало для вас, милая герцогиня, и началом новой жизни».

Он подробно объяснял, что фундамент этой «новой жизни» нынче закладывает первый консул, чьи старания заслуживают самой высокой оценки и поддержки. Во Францию наконец-то пришел порядок: отныне не будет ни красных колпаков, ни красных каблуков. Зато будет закон, который повсюду восстановит справедливость. Эмигранты, которые захотят вернуться, получат такую возможность. Дворяне, у которых насильно отняли собственность, возможно, даже получат кое-какую компенсацию. Страницы прошлого будут перевернуты. Францию ждет процветание, а вокруг первого консула сплотятся самые блестящие представители нации, которые - чем черт не шутит? - позже могут образовать новый двор.