Книга Третье февраля, страница 15 – Макс Костяев

— Знайте же, что в этот самый момент вы можете потерять меня навсегда.

— Не говорите ерунду, — отмахнулся я. — Мы можем продолжать жить как раньше.

Таня отстранилась и закрыла за собой дверь. Еще какое-то время я стоял, прислушиваясь к звукам в комнате девушки.

За холодным, поглощающим свет деревом снова стал слышен ее плач.

Два последующих дня Таня старалась избегать меня, впрочем, и я не знал, как нам общаться далее. Выходило так, что мне призналась в своих самых благородных и благосклонно настроенных чувствах девушка, о чьей красоте внешней и душевной я и мечтать не мог, в то время как я, злостный привереда, решил омрачить момент и вовсе отвергнуть ее любовь.

В мысленном потоке я написал на последней страничке своей скудной научной работы следующую запись:

Неужели нам для счастья, которое вот, буквально в трех метрах за дверью, плачет, смеется, радуется, печалится, заботится и переживает, нужно еще что-то? Тогда отваживаюсь спросить, что это такое и почему оно для себя слишком много требует? Правду ли говорят, что, теряя, мы находим большее? Нужно ли нам это? Стоило ли терять возвышенное, чтобы отыскать что-то сильнее божественного света?

Возможно, я просто обожествляю Танечку. По крайней мере, я возвышаю ее именно на такую ступень, ведь ничего более прекрасного я ранее не видывал и более, верно, уже никогда не увижу. Мало видеть ее красоту телесную: ясные очи, румяное лицо, тоненькие пальчики и пропорциональную фигурку — нужно проникнуться ее смехом, слезами, ролью матери, страдалицы и невероятно сильной женщины. Но даже перечисленное не дает полное понимание благолепия девушки. Сим нужно непременно жить и дышать.

Жить и дышать.

Сорок восемь часов я попросту слонялся между домом, университетом и решил закончить кабаком с ироничным названием «Разбитые». Такое мне явно подходило, ведь по сути, отказавшись от Тани, я разбил самого себя.

Выпил стакан пива, за ним еще один и еще. Не помогало. Не получалось утопить в ржаной золотистой жидкости черные волосы и нежную душу. Сменил напиток на более крепкий. Водка разливалась внутри каким-то другим ощущением: не грусти, легкой обреченности и подступающей пессимистичности, а светлым равнодушием, слегка переходящим в неспокойное, но все же более отвлеченное состояние. После вслепую выпитой бутылки мысли о Тане оказались за каменной стеной, увитой темно-зеленым плющом. Я чувствовал, как воспаленная черепная коробка пытается вернуться в привычную явь и словно тараном предпринимает попытки пробиться сквозь стену. Таран, к счастью, затопило «огненной жидкостью», которая начала действовать в избытке не сразу. По мере того как она всасывалась в кровь, меня тянуло выпить еще, и так по кругу, до тех пор, пока в глазах разом не потемнело.

— Нет, вы просто посмотрите на этакую скотину! — кричал какой-то гражданин с неприятными черными усами. — Все приличные люди сидят и культурно выпивают, в то время как эта свинья, — тут он показал на меня пальцем, — напился, как это, братцы, говорится, в стельку. Благо не буянит, не то я бы показал этой пьяни его место.

За столиком дружно загоготали его приятели. Возможно, в другом состоянии я пустил бы дело на самотек, но водка придала геройства. Без лишних слов я влез в неравную драку, обреченную кончиться для меня весьма плачевно. Тем не менее мне удалось уложить двоих, в том числе обидчика, после чего двое других набросились на меня из-за спины и, повалив на пол кабака, избили. Истошные женские крики, брань других разбуянившихся алкашей побудили в кабаке хаос. Те, кто били меня, уже ввязались в общую драку. Пригибаясь от летающих тарелок, лавируя между сломанных столов и стульев и не переставая раскачивать свой внутренний маятник, я выбрался наружу.