Книга Ржавчина, страница 18 – Виктория Побединская

Я вспоминаю его взгляд. Боль, которая прячется за ним. Ее столько, что еще немного – и перельется через край. Это совершенно необъяснимо, но я чувствую ее. И почему-то кажется, что в эту секунду ему гораздо хуже, чем мне.

Знаю, это безумие, но я подписываю пустой лист своей фамилией и кладу его на учительский стол. И теперь, хочет того Август или нет, нам придется встречаться в этом кабинете до конца года. Каждую среду в пятнадцать тридцать.

Глава 7. Август

— Эй, где тебя носило?

В раздевалке шумно и тесно. В начале сезона, когда еще не утвержден основной состав, всегда яблоку упасть негде. Растолкав пару человек плечами, просто, ради уважения раздевалки, я бросаю сумку к самому последнему шкафчику, рядом с Сетом.

— Стерва по математике хотела оставить после занятий, – отвечаю, рывком стягивая футболку и швыряя ее внутрь металлической ячейки. Но на самом деле причина моего паршивого настроения кроется в одном единственном имени. Два слога, что словно печать на ладони – ни стереть, ни срезать. Анна.

Добрая девочка Анна с огромными, на пол-лица, глазами – ни дать, ни взять, лягушка.

Я помнил ее, как хрупкую девчонку с двумя хвостиками на голове и острыми коленками. Хотя она и такой мне нравилась. Сейчас же, как в той идиотской сказке, она превратилась в настоящую русскую принцессу: ладная фигура, талия, тонкая настолько, что я мог бы обхватить ее двумя ладонями, волосы, такие же длинные, как я и запомнил, но голос…

Твою же мать…

Сначала я пытался убедить себя, что мне плевать. Плевать на эту девчонку и все то, что с ней случилось. Но это было не так. При одном только взгляде все внутри переворачивалось, начинало жалобно скулить и выть, словно внутри поселился жуткий монстр, раздирающий изнутри острыми когтями. Я даже знал его имя. Вина.

Теперь каждый раз, когда я видел её распахнутые навстречу миру глаза и приоткрытые губы, с которых больше не срывались слова, заново переживал весь ужас, что происходил со мной. Она была живым напоминанием обо всем, что мне пришлось перенести. И я ее – себя – за это еще больше ненавидел.

Потому что, кроме вины, не заглушаемой и не убиваемой ничем, она несла с собой кое-что еще. Мой дом. Моё детство. И ту жизнь, где родители были рядом, где Джулс улыбалась, а я был счастлив. Но так же и ту, где был слаб.

Раздается свист.

— В зал, – командует тренер, скрученной в трубку папкой подгоняя в спины будущих игроков команды, – Шевелись, Сантьяго! А ты, как тебя? Особое приглашение надо?

На мои плечи опускается рука Сета.

— Всего год потерпеть, и вот увидишь, мы вырвемся из этого дерьма, – говорит он. – Я выведу эту вшивую команду в финал. А знаешь, кто мне поможет?

Я поднимаю взгляд, криво улыбаясь, на что Сет тянет:

— Ты, амиго.

— Да пошел ты…

Я, смеясь, отталкиваю его, но Сет притягивает меня обратно, крепче обнимая за шею.

— Вдвоем мы их порвем, Рыж. Ты и я. Как и всегда. Вместе.

Я же не могу оторвать взгляд от растяжки, повешенной над шкафчиками. «Чистота. Искренность. Равенство – основные постулаты школы «Вудсайд Хай». Как же лицемерно.

— Вот увидишь, скоро нас заметят. Вот увидишь, Рыж. Вот увидишь!

Многие из нас рвутся в команду, чтобы поступить в колледж. И я, наверное, тоже. Джулс уверяет, что если у нее не вышло, хотя бы я должен попытаться, а уж они как-нибудь справятся. Но нашей семье нужны деньги.