Книга Не отдавай меня ему, страница 74 – Ульяна Романова

— Конечно, — я прижала малышку еще крепче и сообщила ей: — Я завтра к тебе приду.

С щемящей болью в сердце вернула Агату Вадиму и посмотрела на запертую дверь в комнату Миланы.

Ну что ж, с сегодняшнего дня я плохой полицейский, придется это принять и как-то с этим смириться.

Мы с Маратом оделись и вышли в подъезд, провожаемые тяжелым взглядом Вадима.

Когда спустились на первый этаж, Марат вдруг резко привлек меня к себе, поцеловал так, что голова закружилась, и прорычал:

— Я люблю тебя, Машка, поняла? Не слушай ее, никому не верь, кроме меня. Я тебя люблю. Блядь, я с ума по тебе схожу. И не брошу. Никогда.

Он шептал как в бреду, целуя меня и прижимая к себе до боли, а я… Я, как счастливая влюбленная школьница, млела от его признаний, замирая от счастья.

По щеке потекла слезинка — впервые от счастья.

И в тот момент я была готова пойти за ним куда угодно, жить там, где он скажет, лишь бы продолжал срывающимся голосом шептать о любви, прижимать к своему телу и целовать так же отрывисто, жадно…

— И я тебя люблю, — вырвалось у меня.

— Не бросай меня, — попросил он.

— Не брошу. Никогда!

Марат

Я открыл глаза, дернулся, протянул руку к лицу спящей Маши, удостоверился, что она дышит, и подождал, пока закончится приступ тахикардии. Я знал, что такое страх, я давно с ним знаком, но я никогда не подозревал, что он может вырасти до таких размеров.

По ночам мне снилось, что я просыпаюсь, а Маша не дышит. Ее больше нет. Открывал глаза, протягивал руку, холодея внутри и подыхая от панического ужаса до тех пор, пока кожу не обжигало ее тихое мерное дыхание.

Неделя, сука, неделя счастья, смешанного со страхом. Мы просто жили, как договаривались, — на всю катушку.

Я уходил на работу, а когда возвращался, то брал Машу, и мы всегда что-то делали. Придумали игру «Я никогда не…» и исполняли желания друг друга. По очереди, так Маша настояла.

Мы гоняли по пустой трассе, я учил Машу водить машину, мы прыгали с гаражей в сугробы, лазили по крышам домов, а однажды забрели в клуб, но там у Маши разболелась голова от басов.

Мы ушли и гуляли всю ночь напролет, иногда прячась в подъездах, чтобы согреться. Мы брали наушники, делили их и танцевали по ночам на моей кухне.

И занимались любовью. Много, часто, там, где хотели, забив на мораль и страх, что нас могут увидеть. Это был наш крохотный мир, где никому не было места. Только я и она.

В такие моменты мы оба забывали обо всем и веселились. Возвращались домой, трахались как ненормальные после выброса адреналина, и засыпали.

А вот ночью приходил леденящий, панический страх. А будет ли завтра?

Маша тоже об этом думала. Я знал, что она боялась, видел, как она мысленно разговаривает сама с собой, когда думает, что я не вижу.

Но она первая всегда строила планы. На завтра, послезавтра, через год… Она говорила, а я слушал, поддерживал, кивал.

И выл. Молча. Не подавая виду.

А по ночам, как по будильнику, просыпался каждый час, чтобы удостовериться: то, что я видел с закрытыми глазами, просто сон. Плохой сон, который никогда не сбудется.

Я осторожно встал, оделся и тихо вышел в комнату. Щелкнул кнопкой чайника и пошел умываться, зная, что Маша проснется через пятнадцать минут.

— Что, морда? — спросил у подскочившего Снежка. — Гулять?