Книга Учительница строгого режима, страница 40 – Саша Черникова

— Я поговорил с директором, – проговорил я, подойдя к ней вплотную. – Он обещал оставить тебя в покое.

— Это правда? – глаза Марины вспыхнули счастьем, и мне стало чуточку легче.

— Да, но мне придётся забрать Даниила отсюда. Ничего страшного, найдём другую школу.

— Но как же… Он только подружился со всеми… Они с мальчишками готовят сценку по сказке Пушкина.

— Даниил озлобился на нас с тобой из-за того, что мы… Я не хочу, чтобы он вымещал свою ненависть на тебе.

— Прости, Паша. Это я виновата. Я сегодня не выдержала, отправила его к директору. Может, можно что-то сделать? Хоть что-то?

— Это мой сын, и мои проблемы. Они не должны касаться тебя. Я люблю тебя, Марина. Понимаешь?

— Я тоже тебя люблю и Даниила…

— Чёрт, я не думал, что всё так получится. Будет лучше, если я переведу Даниила в другую школу.

— Подальше от меня? – горько усмехнулась Марина. – Что ж, не смею возражать. Нам тогда с вами лучше не видеться больше, чтобы не нервировать ребёнка?

— Марина…

— Прощайте, Павел Андреевич! – от её холодного тона мурашки по спине побежали. – Не хочу, чтобы кто-то увидел нас вместе. И без того я в эпицентре скандалов.

Я вышел из кабинета, как побитая собака. Марина имела полное право злиться на меня.

Почему мне приходится выбирать? Почему я должен метаться между сыном и любимой женщиной?

Это был риторический вопрос, потому что мой выбор был очевиден.

Домой мы ехали молча. Я сжимал руль, уставившись в ленту асфальта так, что мои пальцы хрустели.

Вместе с унижением я испытывал ледяную ярость. Не на сына. На себя. На ту слабость, что позволила всему этому случиться.

Даня сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Всё его тело излучало готовность к отпору, к новой схватке. Он ждал, что я начну. Что обрушусь на него с криками, с обвинениями, с нотациями. Приготовил свою броню – наглость, равнодушие, язвительные замечания.

Но я молчал. Это было моим новым оружием. Оружием, которое он так мастерски использовал против меня все эти недели.

Мы уже подъезжали к дому, когда он не выдержал, когда молчание стало для него невыносимым.

— Пап… – его голос прозвучал тихо, неуверенно, пробиваясь сквозь гнетущую тишину. – Не надо… не надо меня забирать из школы.

Я не ответил. Не повернул головы. Просто переключил передачу, чтобы заехать во двор.

— Я больше не буду! – в его голосе послышались нотки паники. Он не ожидал такой реакции. Он готовился к войне, а я объявил блокаду. – Честно-честно! Я всё понял!

Я заглушил двигатель. Вынул ключ из замка зажигания.

— Пап, ты что, меня не слышишь? – сын дотронулся до моего плеча.

Я медленно, очень медленно повернул к нему голову. И посмотрел на него. Просто посмотрел. Не злясь. Не упрекая. Пусто. Так, как смотрел он на меня все последние дни.

Его рука отдёрнулась, будто обожжённая. В его глазах мелькнул неподдельный страх. Он понимал язык молчания. Он сам был его виртуозом. И теперь, когда его же оружие развернули против него, он растерялся.

— Я же сказал, что больше не буду? – его голос снова сорвался на визг, но теперь в нём была не злость, а отчаяние. – Что ты молчишь?!

Я открыл дверь и вышел из машины. Пошёл к дому, не оглядываясь. Слышал, как он выскакивает за мной, как его кеды шлёпают по асфальту.