Книга Сердце зимы, страница 95 – Хелена Хейл

— Виталя, очнись! Как ты сам говорил – вокруг тысячи, миллионы девушек и женщин! Неужели весь мир клином сошелся на мне?!

Я не понимала, какими словами донести ему простую истину. Почему он отказывался прислушаться ко мне? Неужели его одержимость переросла все границы?!

— Мой мир – да.

Я снова осмотрелась – не парк, а пустошь какая-то, хоть бы один человек мимо прошел! Пора было заканчивать разговор. Я закрыла глаза, думая о Дане, о том, что он скоро приедет за мной, что я обниму его, расскажу все и попрошу защитить. Да, теперь я по-настоящему боялась Виталика, но говорить ему об этом не собиралась.

— Мне жаль. Я ничего не могу изменить. И, пожалуй, пойду, – хладнокровно высказалась я и развернулась, но рука Витали мгновенно крутанула меня обратно.

— Ты не уйдешь.

— И что ты сделаешь? Убьешь меня? Давай! Попробуй! Я никогда не вернусь к тебе, Виталик. Никогда.

— Пожалуйста… – Слезы сыпались из его глаз, и я не смогла сдержать свои.

— Нет, прости, Виталь. Нет.

Он держал меня двумя руками за воротник, а потом медленно разжал пальцы и отпустил. Взгляд его бешено метался по моему лицу, словно он искал что-то – кусочек надежды? Долю иронии? Никогда в жизни я не видела таких безумных грустных глаз. Кровь на его губе засохла. Виталик зажмурился и шумно выдохнул.

— Прости, – шепнул он, срываясь на плач.

Я только открыла рот, но из него вырвался хрип. Холодное лезвие вонзилось в мой живот так быстро, что я не успела моргнуть. Медленно опустила глаза вниз и увидела руку Витали, дрожащую – он крепко сжимал рукоятку ножа. Я попыталась вдохнуть, но боль сковала легкие. Тогда Виталя обнял меня свободной рукой и прокрутил лезвие внутри. Я заскулила.

— Пожалуйста. Остановись.

— Прости.

Он резко вытащил лезвие, оно вылетело почти со свистом, и с ним же вонзилось в меня второй раз. Кровь окрасила проталины, рьяно капая из раны. Новый пуховик можно было хоронить вместе со мной – по нему расползлось здоровенное алое пятно. Не было сил на слезы, крики, я взялась за руку Виталика, рефлекторно, чтобы вытащить нож, но боль стала невыносимой, холод проворно распространялся по телу, и я упала на колени, а Виталя опустился следом.

— Моя или ничья, девочка. Что же ты наделала? – шептал он, губами касаясь моего виска.

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает у человека перед глазами. А у меня мелькали кадры из будущего, которое не наступит. Я завалилась набок, когда Виталик вытащил лезвие, закрыла глаза и представила нас с Даней на берегу Черного моря: морская пена шипит, ноги по щиколотку в песке, солнце светит лишь нам двоим. Мы ныряем прямо в волну и оказываемся в Петербурге! Фотографируемся на фоне Кафедрального собора, едим шаверму, культурно просвещаемся. Вот мы снова в Москве: я получила диплом, а Даня в полицейской форме громко хлопает мне из зала. Я бегу к нему, и он покрывает меня поцелуями, попутно говоря, как сильно мной гордится. Потом самолет, да, я, кажется, даже слышала его шум в ушах, держась за живот. Мы едем из парижского аэропорта прямо к Эйфелевой башне, Даня встает на одно колено, протягивает коробочку с кольцом, и я, конечно, кричу «Да!».

Только твоя.

Годы летят перед закрытыми глазами, пропорционально крови, пульсирующей, бьющей из раны. Вокруг нас с Даней бегают мальчишка и девчонка. У мальчика белесые волосики и серые, льдистые глаза, точь-в-точь мои. А девчонка с темными кудряшками на руках у Дани кричит: «Мама! Мама, не уходи!» Но я ухожу. У меня больше нет сил. Я захлебываюсь. Не зря я боялась счастья, мне попросту не суждено его познать в полной мере.