Книга За седьмой печатью, страница 63 – Евгения Якушина

Дашкевич поднял седую голову и произнес совсем тихо:

— Я велю вам, господа… Нет, я прошу вас!.. Не усугубляйте случившегося. Вы будущие законники и понимаете возможные последствия. Проявите благоразумие! Сделайте все, как велит господин инспектор.

С этими словами он рухнул на стул и закрыл лицо все еще дрожавшей рукой.

Руднев, Никитин и Кормушин сидели на центральных рядах. Дмитрий Николаевич взглянул на своих друзей: Петр выглядел растерянным, а вот лицо Арсения светилось ликованием. Из-за пазухи у него торчал уголок листовки. Сердце Руднева упало. Он толкнул локтем сидящего рядом Кормушина и, стараясь не двигать губами, прошептал:

— Молчите!

— Это не мы, – тем же конспиративным шепотом ответил Кормушин. – Клянусь!

Руднев указал взглядом на Арсения. Кормушин вздрогнул, в глазах его появилась паника.

— Пусть выкинет листовку, – зашептал Руднев. – Скажи ему, чтобы не дурил!

Но Никитин выкидывать листовку не стал, а с торжествующим видом запихнул поглубже.

Тем временем Коровьев начал свою перепись. Вел он ее долго и методично, так что, когда дело дошло до трех друзей, прошло уже не менее часа.

Никитин первым из троих подошел к инспектору, и, хотя в ответах его крамолы не было, весь его вид давал понять, что если он и не замешан в происшествии, то уж наверняка относится к числу сочувствующих. Коровьев сверкнул глазами и демонстративно поставил напротив фамилии Никитина жирную галочку. Руднев с Кормушиным повели себя сдержанно.

Друзья молча покинули аудиторию вслед за остальными переписанными и лишь на улице заговорили.

— Вот оно! Началось! – воскликнул Никитин, от возбуждения будто пьяный.

Для Руднева его восторженность стала последний каплей. Он метнулся к Арсению Акимовичу и сгреб его за грудки так, что у того перебило дыхание.

— Твоих рук дело? – задыхаясь от злости, прорычал он, встряхнув сотоварища.

Дмитрий Николаевич редко терял над собой контроль и еще реже позволял себе рукоприкладство, потому гнев его произвел на Никитина отрезвляющий эффект. Он растерянно моргал, силясь вдохнуть.

— Отпусти его! – рявкнул Кормушин, у которого нервное напряжение тоже разрядилось злостью. – Я уже тебе сказал, мы тут ни при чем!

Руднев разжал руки.

— А кто тогда при чем?! Кто, черт возьми, кроме членов вашего идиотского кружка мог до такого додуматься?!

— Ты не смеешь! Слышишь! Не смеешь нам допрос учинять! – клокоча от едва сдерживаемого бешенства, процедил Кормушин.

— Допрос нам еще всем предстоит! Будьте уверены! – мрачно ответил Руднев. – И про ваш кружок обязательно дознаются.

Никитин, глотнувший наконец воздуха, неожиданно поддержал Руднева.

— Дмитрий дело говорит. Про кружок многие слышали. Этот сморчок Коровьев точно докопается. – Он переглянулся с Кормушиным. – Извини, Дмитрий, нам идти нужно.

И оба товарища едва ли не бегом сорвались с места, оставив рассерженного Руднева досадовать и беспокоиться в одиночестве.

На следующий день начались допросы. Студентов по одному приглашали в специально отведенную под следственную процедуру аудиторию, где с ними вел долгий и муторный разговор дознаватель. Более всего он старался выяснить, кто сбросил прокламации с галерки, но по всем свидетельствам получалось, что никого из слушателей лекции там не было. Допросы пошли по новому кругу. Стало очевидно, что дознаватель не отступится, пока кто-нибудь не даст слабину. Студенты ходили дерганые и взвинченные, некоторые преподаватели отменяли лекции.