Книга Авалон, страница 101 – Александр Руж

— Приветствую, Александр Георгиевич, – произнес он громко и в который раз подивился акустике этого скорбного места с низко нависшим потолком. – Думали, я не р-разгадаю?

По дороге Вадим заготовил речь – собирался обличить паука по всей форме. Догадка, что паук – это Гловский, пришла к нему сразу после того, как он вспомнил, кому принадлежал один из почерков, чьи образцы он обнаружил в доме у Тюкавина. Второму значения не придал – видно же, что записи старые. А вот написанное Гловским было свежим, сделанным совсем недавно. Скажите на милость, какое отношение может иметь ленинградский анатом к сбрендившему московскому анестезиологу? И тут все сразу вырисовалось, да так отчетливо, что он не усомнился ни на миг.

Это он, Гловский, всадил нож в скрученное одеяло, будучи уверенным, что убивает Вадима. Пробраться в палату было для него плевым делом – вышел из своего ледяного чертога, поднялся на пару этажей, отослал за чем-нибудь дежурную медсестру, и все. И если бы убийство состоялось, кто бы подумал искать среди персонала больницы? Мог бы воспользоваться ланцетом, но прибег к ножу. Орудие, наводящее на мысль о бандите с улицы.

Это Гловский зарезал скульптора Самсонова. Для умелого потрошителя, ежедневно свежующего человеков, совсем не сложно. И наконец, у него на руке татуировка с пернатым змеем, типичная для Южной Америки. Вот откуда свечи, притупляющие разум и делающие индивида податливым материалом. Гловский, несомненно, бывал за океаном, набрался там опыта у индейских шаманов, помножил его на современные научные познания и получил оружие, способное сокрушить мир.

Он из бывших. Пережил революцию, убедил всех, что лоялен к Советской власти, а сам вынашивал планы по ее свержению. Выбивая лучших из лучших – одного за другим, – он методически лишал страну ее интеллектуального, политического и культурного потенциала. Но теперь вакханалии будет положен конец.

Вот что приготовился сказать Вадим, входя в мертвецкую. И сказал бы, но приметил, что Гловский сидит за конторкой как-то слишком деревянно. На оклик не среагировал никак – не вздрогнул, не шевельнулся. Будто не услышал.

Вадим положил ему руку на плечо. От этого прикосновения анатома перекосило, и он стал боком съезжать со стула. Вадим отпрянул назад, дав телу упасть на пол.

Гловский не подавал признаков жизни. Да и как он мог их подавать, когда лоб его под седым чубчиком был разворочен пулей? Кровь еще сочилась, перемешанная с той субстанцией, которая, по словам Александра Георгиевича, являлась всего лишь слизью. Теперь это и вправду не более чем слизь, лишенная каких бы то ни было мыслительных свойств.

Стреляли минут пять назад, не ранее. То есть Вадим уже находился в здании больницы. Его удивило, как это никто не услышал выстрела, раздавшегося в гулком склепе, но потом на ум пришел виденный у Тюкавина глушитель, и стало ясно. Если подобными приспособлениями снабжены все заговорщики, то они могут запросто половину больничных обитателей перекокать, прежде чем кто-либо поднимет тревогу.

Вадим вывернул карманы убитого, вытряхнул из них всякую всячину: расческу, талоны на обед в больничной столовой, стерженек из неизвестного металла размером с карандаш… Для чего он? Когда Вадим вывалил собственность анатома на конторку, стерженек притянулся к шляпке вбитого в столешницу гвоздика. Магнит!