Книга Авалон, страница 64 – Александр Руж

— Все сбылось, бабуль… прости, гранд-мама. Он зашел ночью, поговорили… Но кто его надоумил в предсмертной записке обо мне упомянуть?

— Я и надоумила. – На лице Баррикады Аполлинарьевны было написано: «Какой же ты непонятливый!» – Попросила: пусть в свой последний час о тебе вспомнит. И ему, видишь ли, слова мои запали, не забыл.

— Ты серьезно думаешь, что я р-разгадаю тайну его гибели?

— Этого мне карты не раскрыли. Но надо же было как-то тебя вызволить.

Вадим взглянул на бабушку с восхищением. Хитра! В Средние века причислили бы к ведьмам и сожгли на костре. А может, и впрямь ведьма? Такую многоходовку просчитать! Где-то рассудком, где-то интуицией, а где-то тем самым даром.

— Спасибо, баб… гранд-мама. – Вадим с искренней благодарностью еще раз чмокнул ее в щечку; она милостиво позволила. – Но сейчас-то зачем приехала?

Лик Верейской сделался сумрачным. Она ощупывала узелки на длинном шелковом шнуре ридикюля и походила на монашку, перебирающую четки, только чересчур экзальтированную.

— Сон мне был… Нехороший. Беда с тобой случится, вот и приехала.

— Что за беда? Поточнее можешь сказать?

Баррикада Аполлинарьевна молча раздернула горловину ридикюля и извлекла два небольших прямоугольных зеркальца. Распорядилась:

— Выключи электричество. И дай мне свечи.

Вадим пару раз присутствовал при ее гаданиях.

Они всегда проходили по-серьезному, без напускной театральщины. Для Верейской это было ремесло, и она вела себя сообразно своему многолетнему стажу: скупые, отточенные действия, четкие команды. Какие-нибудь глупые деревенские бабы, насмотревшиеся на заезжих цыганок, остались бы ею недовольны: ни ужимок, ни распущенных волос, ни замогильных завываний с причитаниями.

— Убери со стола лишнее. Сними скатерть, – отдавала она приказания, как офицер на поле боя.

Вадим запер дверь изнутри, чтобы никто не мешал, завесил окна, поставил на стол свечи, зажег их. Верейская выверенными движениями установила два зеркала углом, так чтобы они опирались друг на друга и не падали. Ее ридикюль представлял собой настоящий ворожейский арсенал: нашлись там и птичьи перья, которые она разложила веером перед зеркалами, и острый, как бритва, кинжальчик (его она воткнула в ковер, попортив гостиничное имущество), и вязаная перчатка со срезанными пальцами – ее Вадим должен был надеть на левую руку, а на плечи накинуть снятую со стола скатерть, всю промасленную, в семечковой шелухе и разводах от пролитой выпивки.

Не захватила Верейская только вина, но его заменили пивом, налитым в граненый стакан.

— Поставь сюда. Вот тебе уголек. Проведи черту снизу вверх через губы. Уста должны быть затворены.

Вадим делал все в точности – с бабушкой пререкаться бесполезно, особенно когда она при исполнении. Он сел на стул, увидел в зеркалах свою размалеванную углем вывеску и подавил смешок.

— Сиди смирно, не хихикай! – пресекла намечавшееся веселье Баррикада Аполлинарьевна.

Она зажгла от свечи воронье перо, помахала им перед носом у внука. Смрадное сизое облачко заткало поверхность зеркал, Вадим чихнул.

— Мяса бы сырого, да где взять? – услыхал он шепот бабушки. – Ничего, сгодится и это… Моссельпром-с!

Из ридикюля появился ломтик ливерной колбасы, захваченной, надо полагать, в дорогу из Москвы. Верейская сунула его в руку Вадима.