Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 7 – Яра Славцева

— Она сама тебе сказала? — хрипло спросил я.

— Не важно.

— Для меня важно всё, что касается Веры.

— Как трогательно. Особенно с учётом того, что ты женишься на мне.

Я закрыл глаза. Только не сейчас. Только не это её сухое, колючее самолюбие, в котором давно уже не было любви, а только желание не проиграть.

— Где она?

— А вот это уже забавно. То есть ты даже не спросишь, как я узнала? Не объяснишься? Не будешь отрицать?

— Где. Она.

Ника помолчала.

— Была в «Монблане» пять минут назад. Но, думаю, уже ушла. И да, если ты сейчас сорвёшься к ней, можешь считать, что объявил войну не только мне, но и моему отцу.

— Плевать.

— Нет, Максим. Тебе не плевать. Если бы было плевать, ты бы не сидел два года на его проектах.

Я стиснул зубы так, что заболела челюсть.

Это была правда. Отвратительная, унизительная, цепкая правда. Когда-то мне казалось, что я просто делаю карьерный шаг, вхожу в большую систему, укрепляю позиции, строю будущее. Глеб Астафьев не давал ничего бесплатно. Он делал ставку. На меня, на мой ум, на мою хватку, на способность быть удобным. В какой-то момент удобство незаметно превратилось в зависимость. Сначала совместные сделки. Потом долгосрочные обязательства. Потом новые проекты, завязанные на его деньги, его связи, его разрешения. А потом рядом оказалась Ника — красивая, безупречная, воспитанная так, чтобы всегда брать лучшее и не терять лица. Всё было почти естественно. Почти логично. Почти правильно.

Почти.

Пока я не потерял Веру.

Нельзя сказать, что я не понимал, кого предаю. Понимал. Каждой клеткой понимал. Но мужская трусость редко выглядит как открытая подлость. Чаще — как бесконечное «потом разберусь», «сейчас не время», «нужно переждать», «я всё объясню позже». Я тянул, врал, путался, молчал, позволял ситуации гнить, пока она не взорвалась. И когда Вера узнала всё, у меня уже не было ни слов, ни оправданий, которые не звучали бы мерзко.

С тех пор прошло восемь месяцев. Восемь месяцев, в течение которых я пытался жить своей новой жизнью и с каждым днём всё отчётливее понимал, что не живу, а отбываю срок. Я смотрел на Нику и видел не женщину, а собственную сделку. Приезжал в квартиру и чувствовал не дом, а красивую клетку. Работал, подписывал, встречался, улыбался, а внутри будто сыпался песок. Потом сорвался и поехал к Вере. И та ночь, которую я с тех пор прокручивал в голове, как приговор, теперь возвращалась ко мне ребёнком.

— Максим? — жёстко окликнула Ника. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Тогда слушай внимательно. Если ты сейчас решишь строить из себя героя, всё полетит к чёрту. Свадьба, контракты, проекты, всё. Мой отец не простит публичного позора.

— А Вера должна простить?

— Не переводи разговор. Я не собираюсь обсуждать мораль. Я говорю о последствиях.

— Последствия уже внутри неё, Ника.

На том конце повисло тяжёлое молчание.

— Ты любишь её, — произнесла она наконец.

Это был не вопрос. Констатация. Поздняя, злая, бесполезная.

Я посмотрел в стекло на своё отражение. Осунувшееся лицо, тени под глазами, идеально сидящий пиджак на человеке, который давно перестал себя уважать.

— Да, — сказал я. — Люблю.

И сам удивился, как спокойно это прозвучало. Без пафоса. Без надрыва. Как диагноз, поставленный слишком поздно.

Ника тихо выдохнула.