Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 10 – Яра Славцева

Телефон молчал.

И именно это пугало сильнее новых звонков. Ника не из тех, кто отступает после одной неудачной беседы. Максим не из тех, кто, узнав о ребёнке, успокоится и займётся своими делами. А за ними обоими стоял Глеб Астафьев — человек, который привык расчищать себе путь бульдозером. Рядом с такими людьми чужая беременность не воспринимается как жизнь. Только как обстоятельство. Проблема. Риск. Шум, который надо убрать до подписания контрактов и появления прессы.

Я приложила ладонь к пока ещё плоскому животу и вдруг впервые по-настоящему осознала, что речь уже не обо мне.

— Прости, — шепнула я в пустую кухню. — Я просто боюсь.

Слова прозвучали так тихо, что едва не растворились в воздухе. Но после них стало чуть легче. Будто признать страх — это уже не падение, а начало борьбы.

Ночью я почти не спала. Лежала на спине, потом на боку, вставала, снова ложилась, считала удары сердца, вспоминала лицо Максима у двери, прокручивала разговор с Никой, пыталась просчитать варианты. Сказать ему всё? Скрыть? Оставить ребёнка? А если беременность окажется сложной? А если мне придётся лечь на сохранение? А если они ударят по студии и я останусь без денег именно сейчас? А если… а если…

К утру у меня заболела голова.

В половине восьмого раздался звонок в дверь.

Конечно.

Я даже не вздрогнула. Просто натянула халат поверх футболки и пошла открывать, уже зная, кто там.

Максим стоял с термосом в руке и пакетом из аптеки. Небритый, в тёмном пальто, с лицом человека, который вообще не ложился. Вид у него был такой, будто за ночь он либо постарел на несколько лет, либо наконец впервые столкнулся с жизнью без привычной защиты.

— Я же сказала, не надо, — произнесла я ровно.

— Доброе утро.

— Для кого?

— Для тебя — постараюсь.

Я посмотрела на термос.

— Это что?

— Чай. Без сахара. С мятой. Ты всегда пила такой, когда тошнило.

На секунду мне захотелось швырнуть этот термос ему в лицо. Не от злости даже. От бессилия. Как он смеет помнить такие вещи? Как смеет приходить с этой нежностью, когда именно он однажды разнёс мою жизнь? Но вместе с раздражением вспыхнуло и другое — горькое, ненужное тепло от того, что он помнит. Тело ведь помнит хорошее дольше, чем гордость разрешает.

— Я не просила, — повторила я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты могла не просить, когда болела, но я всё равно приезжал.

— Это было в другой жизни.

— Да.

Он не спорил. Просто стоял и смотрел на меня так, будто я уже не женщина из прошлого, а что-то бесконечно хрупкое и важное, к чему страшно прикоснуться не тем движением.

— Ты поедешь к врачу? — спросил он.

— Да.

— Во сколько?

— Не твоё дело.

— Моё.

— Нет.

— Вера, прекрати, пожалуйста.

— Прекратить что? Защищать себя от тебя?

Его лицо дрогнуло.

— Я заслужил всё, что ты скажешь. Но не отталкивай меня хотя бы сейчас.

— Сейчас — это когда тебе понадобилось почувствовать себя не последней сволочью?

Он прикрыл глаза на секунду.

— Сейчас — это когда у тебя может быть мой ребёнок.

— У меня есть не «может быть», а проблема, которую вы все уже делите между собой, как будто я не человек, а контейнер с последствиями.

— Никто тебя не делит.

— Твоя невеста вчера буквально принесла мне папку с бумагами, чтобы я сидела тихо. Если это не делёж, то что?

В его лице что-то резко изменилось.