Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 72 – Яра Славцева

— Сказал! — радостно сообщает дочь. — Но ты же волшебница.

Господи.

Как можно не любить ребёнка, который верит в тебя с такой безоговорочной силой?

Из кухни доносится мужской голос:

— Я всё слышу! И вообще, косички — это ваша мафия, я туда не лезу.

Я смеюсь и наконец выбираюсь из постели.

Да, он всё ещё здесь.

Максим.

Не как наказание. Не как вина. Не как человек, которого я терплю ради дочери.

Как мой мужчина.

Мой — после долгого, страшного, мучительного пути обратно друг к другу, в котором не было никакой сказки, быстрого прощения и красивого «они просто всё забыли». Мы не забыли ничего. Ни он, ни я. Но, наверное, настоящая взрослая любовь отличается от девичьей именно этим: она не строится на амнезии. Она строится на том, что двое всё помнят — и всё равно день за днём выбирают быть рядом честно.

Это не случилось сразу.

После родов Максим почти год жил отдельно.

Приезжал каждый день, возил Миру к врачу, сидел с ней ночами, когда у неё резались зубы и температура сводила меня с ума, платил всё, что обещал, и ни разу не попытался превратить ребёнка в повод взломать мою оборону. Он действительно делал то, что сказал: жил так, чтобы я видела не слова, а действие.

Иногда мне казалось, что он чересчур осторожен. Иногда хотелось ударить его за эту новую правильность, потому что она слишком ясно показывала, каким он мог быть всегда. Иногда, наоборот, я вдруг ловила себя на том, что жду звук его ключей у двери и расслабляюсь, только когда он входит. Пугающее открытие для женщины, которая долго училась жить без мужчины вообще.

Мы сошлись через полтора года после рождения Миры.

Без громких сцен.

Без колец.

Без клятв у окна.

Просто однажды он приехал поздно вечером, уложил дочь, как всегда, остался на чай, и мы сидели в тишине на кухне, где когда-то столько раз умирали словами. Я устала, Мира только-только перестала болеть после очередного вируса, работа вымотала до дрожи, а он смотрел на меня так тихо и знакомо, что я вдруг поняла: больше не боюсь.

Не того, что люблю.

А того, что снова впущу его.

И тогда, впервые за все эти годы, именно я подошла первой.

Поцеловала.

Без драмы.

Без истерики.

Без вопроса, заслужил ли.

Потому что к тому моменту уже знала: да. Заслужил.

Жизнью.

Выбором.

Постоянством.

Способностью больше не быть трусом там, где когда-то сломал нас обоих.

Свадьбы у нас так и не было. Пока.

Иногда мама говорит, что это неприлично. Иногда Наташа предлагает устроить церемонию назло всем, особенно бывшим врагам. Иногда Мира требует белое платье «как у принцессы» и убеждённо обещает нести кольца сама. Максим в такие моменты улыбается и говорит, что подождёт, пока я сама захочу. Он вообще научился ждать правильно — без давления, без скрытого ультиматума, без мужского самолюбия, которое надо срочно накормить доказательством любви.

Что касается Глеба Астафьева — его мир не рухнул в красивом огне.

Он рушился медленно.

Пошагово.

Унизительно.

Часть дел замяли, часть дотянули до сделок, часть потушили деньгами и связями, но несколько ударов оказались слишком точными. Один объект пришлось отдать. По другому проекту против него открыли разбирательство. От него отвернулись те, кто раньше улыбался особенно широко. Он не сел. Не обанкротился до последней пуговицы. Такие, как он, редко падают окончательно. Но масштаб съёжился, влияние дало трещину, а главное — впервые в жизни ему пришлось жить в реальности, где его фамилия больше не звучала как безусловное разрешение на всё.