Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 16 – Рея Бёрн

— В порядке убывания предсказуемости, — он улыбается. — Маму я знаю с рождения, друзей — десять лет, тебя — неделю. Ты самый непредсказуемый элемент.

— Это комплимент?

— Это констатация. Надевай.

Я надеваю шлем. Он встаёт, подходит, поправляет ремешок под моим подбородком — его пальцы касаются моей шеи, лёгкое, мимолётное прикосновение, и я перестаю дышать, и он — я вижу — замечает это, и уголок его рта дёргается.

— Дыши, Вера, — говорит он тихо.

— Я дышу.

— Ты не дышишь. Ты замерла, как кролик перед фарами.

— Может, мне просто холодно.

— В мае? При двадцати градусах?

— Я мерзлячка.

— Ты врунья, — говорит он мягко. — Залезай.

Я сажусь позади него. Мотоцикл чуть проседает под моим весом, и сидение — узкое, кожаное, тёплое от его тела — заставляет меня подвинуться ближе, и вот мои бёдра прижаты к его бёдрам, и мои колени — к его бокам, и между моим телом и его спиной — два слоя кожи и ничего больше.

— Руки, — командует он.

Я кладу руки ему на плечи.

— Ниже. На талию. Или живот. Плечи — ненадёжно.

Я опускаю руки. Обхватываю его за талию. Мои ладони ложатся на его живот — плоский, твёрдый, и даже через куртку я чувствую тепло и напряжение мышц, и мне хочется расплющить ладони, раскрыть пальцы, прижаться крепче. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не сделать этого.

— Готова? — спрашивает он.

— Готова.

Он заводит двигатель. Вибрация проходит через всё тело — от сидения вверх, через бёдра, живот, грудь, — и это ощущение — мощное, низкочастотное, непрерывное гудение — делает что-то с моим телом, что-то неприличное и неожиданное. Вибрация между ног, и я сижу верхом на кожаном сидении, прижавшись к его спине, и меня трясёт, и мне жарко, и мне нужно думать о фреймовой семантике, потому что если я буду думать о чём-нибудь другом, я —

Он трогается.

Город рушится на меня. Ветер, свет, скорость — всё одновременно. Мы несёмся по Садовому — огни фонарей сливаются в золотые полосы, рекламные вывески вспыхивают и гаснут, и Москва с мотоцикла — это совершенно другой город, нервный, живой, летящий навстречу, как поезд.

Я инстинктивно прижимаюсь к нему крепче. Его спина — широкая, тёплая, надёжная стена. Он чуть наклоняется в поворот, и я наклоняюсь вместе с ним, и это движение — синхронное, текучее, как танец — рождает в животе что-то острое и сладкое.

Мы проезжаем мимо Кремля. Мимо набережной, где Москва-река блестит, как разлитая нефть. Мимо Парка Горького, мимо Воробьёвых гор, где город раскладывается внизу, как горсть рассыпанных драгоценностей. Ветер ревёт в ушах, и мотор ревёт подо мной, и я не слышу ничего, кроме этого двойного гула — и собственного сердца.

Он останавливается на смотровой. Глушит двигатель. Тишина обрушивается, как обвал.

Я не размыкаю руки. Мои ладони всё ещё на его животе, пальцы всё ещё сжаты. Я прижата к его спине, и моё сердце колотится так, что он должен чувствовать его через куртку.

— Вера, — говорит он тихо. — Мы приехали.

— Я знаю.

— Ты можешь отпустить.

— Я знаю.

Пауза. Я слышу его дыхание — чуть ускоренное. Или мне кажется.

— Ты не отпускаешь, — говорит он, и в его голосе — что-то новое. Что-то напряжённое. Натянутое. Струна, которую тронули.

— Мне нужна секунда, — говорю я. — Адреналин.

— Конечно. Адреналин.

Я отпускаю. Слезаю с мотоцикла. Ноги — ватные. Руки — гудящие. Между ног — горячо и влажно, и я не знаю, это от вибрации двигателя, или от его близости, или от всего вместе.