Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 20 – Рея Бёрн

Его язык касается моей нижней губы. Не настойчиво — мягко, вопросительно, и я открываю рот, и он входит, и вкус — его вкус — заполняет мне голову, как дым, и я задыхаюсь, и хватаюсь за его футболку, комкаю ткань в кулаках.

Он целует глубоко. Жадно, но не торопливо — каждое движение его языка отточенное, целенаправленное, как будто он точно знает, что делает, знает, какое давление, какой угол, какой ритм нужен, чтобы у меня поехала крыша. Его большие пальцы поглаживают мне скулы, а остальные зарываются в волосы у висков, и от этого двойного ощущения — его рот на моём и его руки на моём лице — я издаю звук, которого от себя не ожидала. Жалкий, тонкий стон, который вибрирует между нашими губами.

Он отстраняется. На миллиметр.

— Скажи мне остановиться, — шепчет он, и его дыхание — рваное, горячее. — Скажи, и я остановлюсь. Прямо сейчас.

— Не останавливайся, — говорю я, и мой голос не принадлежит мне. Он низкий, хриплый, и в нём нет ничего от рационального человека с высшим образованием, только жажда. Голая, простая жажда.

Что-то в нём ломается. Я вижу, как это происходит — как последний барьер рушится за тёмными глазами, и он перестаёт сдерживаться.

Его руки — с моего лица вниз — по шее, по плечам, по спине, на талию. Одним движением он поднимает меня — просто подхватывает, как будто я ничего не вешу, и мои ноги инстинктивно обхватывают его бёдра, и я чувствую — сквозь мои джинсы, сквозь его — его возбуждение, горячее, твёрдое, прижатое к самому чувствительному месту, и от этого давления у меня из горла вырывается звук, который ни за что не должен вырываться в тату-студии на Маросейке.

Он несёт меня. Куда — я не знаю, я не вижу, потому что его рот снова на моём, и он целует меня так, как будто я — кислород, а он тонет, и мои руки вцепились ему в плечи, и ногти впиваются в кожу через футболку, и мне всё равно. Мне всё равно. Мне —

Моя спина упирается в стену. Прохладную, бетонную — задняя комната, его рабочее пространство, где мольберт и карандаши. Он прижимает меня к стене всем телом — тяжёлый, горячий, твёрдый — и его бёдра двигаются, едва заметно, вперёд, притираясь к моим через слои ткани, и я чувствую его, всего, каждый сантиметр.

— Марк...

Его рот уходит с моих губ — вниз, на подбородок, на шею. Он целует мне шею — не нежно, нет. Горячо, открытым ртом, с зубами, которые легко прихватывают кожу, с языком, который проходит по пульсирующей жилке, и я откидываю голову назад, бью затылком о стену, и мне больно, и мне плевать, потому что его рот на моей шее — это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Ты, — он говорит мне в шею, и вибрация его голоса проходит через кожу и рассыпается по всему телу, — такая красивая. Ты знаешь? Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?

— Что я с тобой делаю? — я задыхаюсь.

— Неделю, — он кусает меня за мочку уха. — Неделю я думаю о тебе. Каждую. Ночь. О том, какие звуки ты издаёшь. О том, как ты выгибаешься. О том, как ты — мокрая — будешь чувствоваться на моих пальцах.

Я стону. Громко. Без стыда. Его слова — как спичка, и я — сухая трава, и всё горит, всё уже горит.

Он опускает меня. Мои ноги встают на пол, но он не отпускает — держит, прижатую к стене, одна его рука на моей талии, вторая — на стене рядом с моей головой, и он нависает надо мной, и его глаза — абсолютно чёрные, зрачки съели радужку — смотрят на меня так, что мне хочется одновременно отвести взгляд и никогда не отводить.