Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 23 – Рея Бёрн

— Больше, — говорю я.

— Больше — чего?

— Марк, — моё терпение — тонкое, рваное. — Ты знаешь чего.

— Я хочу, чтобы ты сказала.

— Пальцы. Внутрь. Без белья. Пожалуйста.

Его дыхание сбивается. Я слышу — отчётливо — как он сглатывает. И потом его рука ныряет под резинку трусов, и его пальцы — тёплые, чуть шершавые, с мозолями от машинки — касаются голой кожи, и я —

У меня подкашиваются ноги. По-настоящему. Он ловит меня — второй рукой за талию, прижимая к стене — и его пальцы, внизу, скользят по мне, раздвигая складки, проходя сквозь влагу, и я такая мокрая, что его пальцы скользят без малейшего сопротивления. Он трогает меня — подушечками, нежно, изучающе — проходит от клитора вниз, к входу, обводит его, и я сжимаюсь, и он чувствует это сжатие.

— Ты такая тесная, — шепчет он мне в ухо, и от его голоса — от одного его голоса — меня простреливает разрядом от макушки до пяток. — Такая мокрая. Такая горячая. Я хочу почувствовать тебя изнутри. Можно?

— Можно. Можно. Да.

Он вводит палец. Один. Медленно, осторожно — и мои внутренние стенки обхватывают его, горячие, пульсирующие, и он — я чувствую — замирает внутри меня, как будто запоминая ощущение.

— Боже, Вера, — его голос ломается. — Ты чувствуешь, как ты меня сжимаешь?

Я не могу говорить. Я могу только кивать, и стонать, и двигать бёдрами навстречу его руке.

Он начинает двигаться. Медленно — внутрь, наружу. Его палец — длинный, и он достаёт глубоко, и на каждом входе подушечка проходит по передней стенке, по тому самому месту, от которого у меня перед глазами вспыхивают белые пятна.

— Ещё один, — прошу я.

Второй палец. Растяжение — сладкое, острое, на грани. Два пальца внутри меня, и его большой палец ложится на клитор, и он начинает — одновременно — двигать пальцами внутри и кружить большим снаружи, и ритм — медленный, неумолимый — разбирает меня на части.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я открываю глаза. Его лицо — близко, так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую крапинку в тёмной радужке, каждый блик на кольце в губе. Он смотрит на меня так, как рисовал — внимательно, жадно, запоминая.

— Я хочу видеть, — говорит он. — Как ты кончишь. Я хочу видеть твоё лицо. Не закрывай глаза.

Его пальцы ускоряются. Глубже. Жёстче. Его большой палец давит на клитор — точно, настойчиво — и внутри меня нарастает что-то огромное, тяжёлое, раскалённое, и мои стенки сжимаются вокруг его пальцев, и я хватаюсь за его плечи, и мои ногти впиваются, и он шипит от боли, но не останавливается.

— Давай, — шепчет он. — Давай, Вера. Кончи для меня. Я хочу это почувствовать. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься на моих пальцах.

И я — кончаю. Не тихо, не деликатно — громко, со стоном, который рвётся из горла, и всё тело скручивается, и внутренние мышцы сжимаются на его пальцах — раз, два, три, пульсирующими волнами — и я не закрываю глаза, я смотрю на него, и он смотрит на меня, и его глаза — тёмные, ошеломлённые, голодные — это последнее, что я вижу перед тем, как мир белеет по краям.

Он не убирает руку. Держит меня — пальцы внутри, ладонь снаружи — пока судороги не стихают. Пока моё дыхание не выравнивается. Пока я не перестаю дрожать.

Потом — медленно, осторожно — выходит. Я чувствую пустоту — мгновенную, обжигающую.

Он подносит пальцы к губам. Два пальца, блестящие от меня. Смотрит мне в глаза. И — медленно, не разрывая зрительного контакта — берёт их в рот.