Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 8 – Рея Бёрн

— Ты байкер? В смысле — это основное занятие?

— Нет. Мотоцикл — это транспорт. Основное занятие — тату.

— Ты татуировщик.

— Нет, я татуировщик-виртуоз. Просто «татуировщик» — это тот, кто набивает иероглифы, означающие «суп из курицы», подросткам на лопатки. Я — художник.

Он говорит это с такой нарочитой серьёзностью, что на секунду я почти ведусь, а потом вижу, как дрогнул уголок его губ, и понимаю.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но я реально тату-мастер. Есть своя студия. Хочешь — покажу работы.

— Я в порядке, спасибо.

— Ты же лингвист. Тебе не интересно, как визуальный язык работает на коже?

— Ты сейчас пытаешься заинтересовать меня через мою академическую специализацию?

— А работает?

Да. Работает. Но я скорее съем свою курсовую, чем скажу ему это.

— Нет.

— Врёшь, — говорит он тихо и смотрит мне прямо в глаза, и мне кажется, что он видит каждую мою мысль. Каждую. Включая те, которые я прячу даже от себя. Включая ту, где я думаю о том, что его руки, с этими татуировками, с этими длинными пальцами, выглядели бы очень хорошо на моей коже.

Я сглатываю.

— У тебя, — говорю я, чтобы сменить тему, сменить что угодно, чтобы он перестал так на меня смотреть, — у тебя на запястье что-то написано. Что?

Он поворачивает руку ладонью вверх. Запястье с внутренней стороны — нежная кожа, голубоватые вены, и поверх — готическим шрифтом, мелко: «memento vivere».

— «Помни, что нужно жить», — перевожу я.

— Вот, — говорит он. — Видишь, нам есть о чём поговорить. Ты знаешь латынь.

— Это знают все, кто хоть раз гуглил тату-надписи.

Он смеётся. Настоящий смех, не хмыканье и не ухмылка, а полноценный, открытый, и он запрокидывает голову, и я вижу его горло — длинное, с кадыком, с краем татуировки, выглядывающим из-под ворота, — и вспоминаю, как это горло выглядело двадцать минут назад, когда он запрокидывал голову по другой причине, и жар снова ударяет мне в низ живота, неожиданный и тяжёлый.

Стоп. Хватит.

— Ладно, — я глубоко вдыхаю. — Ты — тату-мастер с мотоциклом и латынью на запястье. Профиль из сериала.

— Какого сериала?

— Такого, где всех красивых убивают в финале сезона.

— Ты назвала меня красивым.

Нет. Нет, я — я не — я имела в виду —

— Я имела в виду «типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — говорю я, и даже для меня это звучит чудовищно.

— «Типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — медленно повторяет он. — Боже, Вера. Ты так разговариваешь, когда нервничаешь?

— Я не нервничаю.

— Ты переходишь на академический язык каждый раз, когда я тебя смущаю. Это прелестно.

— Не называй меня «прелестной».

— Почему?

— Потому что мы не в романе Джейн Остин.

— Хорошо. Ты не прелестная. Ты — невозможная, раздражающая, покрасневшая до ушей девушка, которая подглядывала за мной в окно и теперь делает вид, что я ей безразличен.

Тишина.

Я не могу дышать. Не потому что он сказал что-то ужасное, а потому что он прочитал меня — целиком, как открытую книгу, и озвучил то, что я так старательно прятала. Я не безразлична к нему. Это написано на мне так же ясно, как «Вира» на стакане, и он видит, и ему — нравится это видеть.

— Ладно, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хочу. — Допустим, я не безразлична. Это ничего не значит. Ты объективно… — я обвожу его жестом, — …вот это вот всё. Это химическая реакция. Физиология. Не более того.