Книга Свора: Твой сосед, страница 112 – Рея Бёрн

Я молчу. Пью кофе. Она права, и я ненавижу, что она права.

— Хорошо, — говорю я. — Но сначала полиция. Заявление, справка из травмпункта, скриншоты.

Она кивает, допивает кофе и встаёт.

— Мне нужно помыть голову.

— Полотенце на крючке. Шампунь уже на полке.

Она идёт к ванной.

— Позови, если понадобится помощь.

Останавливается. Не оборачивается. Её затылок розовеет медленно, от шеи к ушам.

— У тебя пальцы в лангете, — добавляю я голосом абсолютно нейтральным и ровным. — Это просто неудобно.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Но предложение в силе.

— Ты, — она оборачивается, и на её лице столько всего разом, что мне не хватает лексикона каталогизировать, — серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. У тебя перелом двух пальцев. Мытьё головы одной рукой это объективная физическая проблема, которая не зависит от контекста.

— Я стою в твоей квартире, в твоей толстовке, после того как ты... И я... И ты предлагаешь помочь мне в душе, как будто это бытовая услуга!

— Это бытовая услуга.

— Это не бытовая услуга!

— Камилла, — говорю я, и мне приходится стиснуть зубы, потому что она стоит передо мной разгорячённая и взъерошенная, с горящими ушами, в моей толстовке до колен, смущённая и сердитая, и от её голоса, который выталкивает эти слова с таким возмущением, будто я оскорбил её кулинарные предпочтения, у меня ведёт в паху и звенит в затылке. — Я могу стоять за шторкой и мылить тебе голову. Гипотетически. Если ты способна допустить мысль, что рядом с тобой существует мужчина, который в состоянии находиться в одной комнате с голой женщиной и не терять рассудок.

— А ты в состоянии?

— Я могу попытаться. Если это необходимо. К тому же никто не говорил, что мыть голову непременно нужно будучи раздетой. Это твоё сознание нарисовало само.

Её рот делает то, что делает каждый раз, когда я выбиваю у неё почву: открывается, закрывается, губы сжимаются, нижняя, разбитая, вздрагивает, и она облизывает её рефлекторно, по корочке, я слежу за её языком, и она видит, что я слежу, и краска на её скулах темнеет на полтона.

— Невыносимый, — говорит она.

— И мне всё ещё нравится, как ты это говоришь.

Дверь ванной закрывается. Щёлкает задвижка. Шум воды.

Я стою посреди комнаты. Провожу ладонью по лицу, от лба до подбородка, жест, которым пытаюсь стереть выражение, которое, к счастью, она уже не видит: закушенная губа, закрытые глаза, длинный рваный выдох через нос.

Осматриваю комнату. Стол, на котором рядом с моими чертежами лежит её тетрадь, и наклейка панды на обложке смотрит на формулу момента инерции с вежливым недоумением. Кровать с мятыми простынями, пахнущими ею. Шкаф, открытый, справа её мир, серое, чёрное, оверсайз, рядом с кожаным рукавом моей куртки.

В ванной звуки стекающей воды и две щётки в одном стакане, фиолетовая и чёрная.

Вещей стало вдвое больше. Воздуха тоже.

И пусть это ненадолго, пусть это только пока, но...

Так лучше. Намного лучше.

В полиции я провожу полтора часа на пластиковом стуле, пересказывая свою жизнь женщине с усталыми глазами и ручкой, которая перестаёт писать каждые три минуты. Раскладываю на столе скриншоты, распечатанные в копировальном центре на первом этаже отделения, фотографии листов с нарисованными глазами, снимки царапин у замочной скважины, справку из травмпункта. И вся моя жизнь последних месяцев, разложенная на казённом столе бумажными прямоугольниками, выглядит одновременно убедительной и абсурдной. Рэм сидит рядом, на таком же стуле, молча, не вмешиваясь и не говоря за меня. Но каждый раз, когда голос садится и слова начинают буксовать на очередном «он писал мне в личные сообщения, и я банила, но он возвращался», я чувствую его колено рядом со своим, тепло через два слоя джинсовой ткани, устойчивое и ровное. И продолжаю.