Книга Свора: Твой сосед, страница 114 – Рея Бёрн

— Что? — спрашиваю я, и голос тоньше, чем хотелось бы.

— Ничего.

— Ты пялишься.

— Знаю. Мне нравится.

— Мне на пару.

— Подождёт.

Он делает шаг, и расстояние между нами испаряется, его правая рука ложится мне на челюсть, обхватывает, пальцы уходят за ухо, в волосы. Он наклоняется, и у меня есть секунда, чтобы сказать «не здесь», или «люди смотрят», или любую из тех фраз, которыми можно было заставить его замереть в миллиметре от моего лица. Я не говорю ни одну, потому что его губы уже на моих, и слова перестают существовать.

Он целует меня так, будто коридор пуст и мир заканчивается за периметром его ладони на моей челюсти, глубоко и медленно, с нажимом, от которого мой затылок мягко касается дверного косяка и тело отзывается от макушки до носков. Его язык проходит по моей разбитой нижней губе, и это должно быть больно, и это больно, но боль смешивается с жаром и превращается во что-то, от чего пальцы здоровой руки вцепляются в его футболку и тянут на себя, притягивают, он подчиняется, его тело прижимается ко мне, тёплое и тяжёлое, с грудной клеткой, которая дышит часто, его бедро упирается в моё, и я чувствую его.

Шарик пирсинга на языке скользит по моей губе, горячий и гладкий, от этого контраста из горла поднимается звук, тихий, который я не успеваю задавить, я просто не умею, и он впитывает этот звук, забирает себе, и его пальцы в моих волосах сжимаются, и он отвечает, низко и голодно.

Кто-то проходит мимо. Кто-то хихикает. Мир существует, но на таком расстоянии, что его можно не учитывать, потому что единственная реальность — это его рот на моём, вкус мяты, горького кофе и металл пирсинга, его дыхание в мой вдох, его рука, которая переместилась с челюсти на шею, и большой палец лежит на пульсе под ухом. Он чувствует, как быстро я дышу, и мне всё равно, пусть чувствует, пусть считает удары, пусть знает, что делает со мной.

Он отстраняется по миллиметру, с видимым усилием, которое я чувствую дрожью мышц его руки на моей шее, и его лоб остаётся у моего лба, и его дыхание на моих губах, рваное и горячее, и его глаза близко, тёмные, с расширенными зрачками, которые съели радужку.

— Теперь на пару, — говорит он голосом, который сел на полтона ниже обычного и от которого у меня поджимаются пальцы в кроссовках.

— Я не чувствую ног.

Он медленно опускает взгляд, проверяя, и возвращается к моему лицу.

— Они на месте.

Когда я уже думаю, что пары мне не так уж и нужны, он выпрямляется, убирает руку с моей шеи, и место, где лежала его ладонь, горит фантомным теплом, подмигивает и уходит по коридору. Я стою у косяка и смотрю на его спину, на его чуть неровную походку из-за раненой стопы, и мне нужно войти в аудиторию, сесть за парту и слушать про экономику гостиничного предприятия, а у меня во рту его вкус и в голове белый шум, и ни одной мысли, которую можно было бы озвучить в академической среде, ни одной, которая не начинается со слова «ещё».

Вхожу. Сажусь. Открываю тетрадь. Ручка в правой руке. На странице пусто. В голове его язык, шарик пирсинга, звук, который он издал мне в рот, его большой палец на моём пульсе. Преподаватель выводит на экран слайд о структуре себестоимости гостиничной услуги, я записываю слово «себестоимость» и ставлю после него точку, потому что слово заканчивается, а мысль нет, мысль по-прежнему в коридоре, прижатая к дверному косяку его телом.