Книга Свора: Твой сосед, страница 137 – Рея Бёрн

Третья половица слева скрипит с тех пор, как мне исполнилось семь. Я переступаю через неё не задумываясь, на глухом мышечном рефлексе, ногами, которые помнят анатомию этого дома лучше, чем голова. И она переступает тоже. Точно в мой след, шаг в шаг, тень в тень, как будто её тело без слов и подсказок прочитало мою пластику и скопировало её. От этой крошечной детали, от спонтанной, никем не запланированной синхронности у меня что-то с треском разъезжается в грудной клетке. Раздвигается, как расходятся рёбра при слишком глубоком, жадном вдохе, и образовавшийся вакуум немедленно, до краёв заполняется ею: отголосками её смеха, запахом мяты и остывающего костра, фантомным ощущением её пульса в моей ладони.

Лёха поворачивает голову ровно настолько, чтобы я понял — он видит. И ни миллиметром больше. Я коротко киваю, он неуловимо кивает в ответ.

Мы проскальзываем в дом. Она утыкается лбом мне между лопаток, шепчет, и её прерывистое дыхание прошивает ткань футболки, оседая прямо на коже горячим пятном:

— Он как камера видеонаблюдения. Только пугающе тактичная.

— Лёха видит абсолютно всё, что происходит в радиусе двадцати метров, — так же тихо отзываюсь я. — И девяносто девять процентов этой информации милосердно унесёт с собой в могилу.

Лестница на чердак узкая, крутая, как корабельный трап, с перилами из старой сосны. Ступени стонут под моим весом протяжно, по-стариковски скрипуче. На четвёртой ступеньке Мила сдаётся и смеётся, тихо, глупо, отчаянно зажимая рот тыльной стороной ладони. Это сдавленный, захлёбывающийся смех, который прорывается через нос и сквозь сжатые пальцы, который она физически не в состоянии погасить. Смех ребёнка, прокравшегося на цыпочках мимо спящих взрослых и не способного поверить в собственную немыслимую дерзость.

И вот именно от этого звука моя кровь обрушивается вниз с таким чудовищным давлением, что по краям зрения начинает искрить и темнеть. Я глухо упираюсь лбом в шершавую балку. Стою. Не двигаюсь. Дышу так, словно пробежал кросс. Мне нужна пауза, физическая, срочная, критическая, потому что иначе я прямо сейчас разверну её на этой узкой лестнице, прижму к пыльным перилам и не дотащу до кровати.

— Что? — шепчет она, и в её вибрирующем шёпоте слышна улыбка.

— Ничего, — отвечаю я дереву балки, не открывая глаз. — Просто… мне слишком нравится, как ты смеёшься.

— Почему ты говоришь так, будто это что-то плохое?

— Ты недооцениваешь силу слова «слишком».

Она фыркает мне в спину. Её лоб снова упирается между моих лопаток, и я чувствую его каждой нервной клеткой — горячий, настойчивый маленький круг давления, от которого хочется зажмуриться до цветных кругов под веками и никогда не открывать глаз.

Чердак встречает нас ломаной геометрией скошенного потолка с потемневшими балками и слуховым окном, через которое луна забралась внутрь целиком, жёлтая, бесстыжая. Она заливает всё пространство густым молочным косым светом, в котором медленно, как планктон в тёмной тёплой воде, плавают редкие пылинки. Моя старая кровать. Металлическая спинка, полуторка, жёсткий матрас, который я поменял два года назад. Чистое постельное бельё, застеленное в прошлый приезд и ни разу не смятое: я тогда сорвался и уехал в тот же день, потому что тишина пустого дома давила на рёбра так, что нечем было дышать. А теперь дом не пустой. И воздух снова стал кислородом.