Книга Свора: Твой сосед, страница 167 – Рея Бёрн

Кир, не меняя выражения лица, поднял бутылку воды в молчаливом тосте.

С Маратиком было сложнее. Когда полиция осмотрела Олега, возник закономерный вопрос о том, кто именно превратил нападавшего в то, что привезли в реанимацию. Маратику грозила статья за превышение пределов необходимой обороны, и первые дни мы все ходили с кислыми лицами. Но следователь, женщина-капитан с короткой стрижкой и тяжёлым, уставшим взглядом, прочитала материалы дела от начала до конца: годы преследования, незаконное проникновение, попытку удушения, ножевое ранение. Она посмотрела на Маратика, двадцать один год, аккуратная рубашка, тонкие очки, и сказала: «У меня тоже дочь». Дело в отношении Маратика не возбудили. Необходимая оборона.

Маратик принял это известие с обычным каменным спокойствием, только его правая бровь дрогнула на миллиметр. Его рука заживала долго, дольше, чем Рэмовский бок, потому что он содрал кожу до мяса и трещина в пястной кости потребовала фиксации, хотя на даче он даже не подал виду, что что-то не так, и если бы не внимательная санитарка, он бы, скорее всего, ничего не сказал. Две недели его кисть была в бинтах, и он перелистывал страницы книг мизинцем с видом оскорблённого графа. Свора подкалывала его беспощадно, и это было правильно, потому что смех вытаскивал его из той ямы самоненависти, в которую он проваливался каждый раз, когда вспоминал, как сорвался с цепи. Я видела это в его глазах, когда он думал, что никто не смотрит: холодный колючий стыд, уходящий глубоко под рёбра.

Однажды я подошла к нему и сказала: «Ты спас его. Ты спас нас обоих. И если ты собираешься жрать себя за это, то, пожалуйста, не при мне». Он посмотрел на меня пристально, снял очки, протёр их краем рукава и надел обратно. «Принято», — сказал он.

Мотоцикл сворачивает на нашу улицу. Рэм паркуется у подъезда. Глушит двигатель. Тишина наваливается мгновенно, и в ней я слышу, как стучит моё сердце. Громко, быстро, напряжённо, потому что его стон в динамике шлема никуда не делся из моей головы. Он осел там, в основании черепа, и ровно пульсирует.

Я снимаю шлем. Вечерний воздух обнимает разгорячённое лицо.

Рэм оборачивается. Его взгляд сползает с моего лица на левую руку, на пальцы, которые я снова непроизвольно сжимаю и разжимаю.

— Перестань, — одергивает он. — Их не отберут.

— Я привыкаю, — отвечаю я.

Мы поднимаемся в лифт. Двери закрываются, и между нажатием кнопки и мягким толчком вверх проходит, может быть, полсекунды. Он не ждёт даже этих полсекунд.

Его рука ложится мне на затылок привычным, тяжёлым, собственническим жестом, от которого у меня каждый раз подкашиваются ноги, и притягивает мой рот к своему. Поцелуй жёсткий, голодный, с нажимом. Его язык проходит по моей нижней губе, и металлический шарик пирсинга скользит следом, горячий, гладкий, контрастирующий с мягкостью рта, и от этого ощущения, ставшего за месяц моей зависимостью, у меня непроизвольно вырывается тихий звук. Он проглатывает его, и я чувствую, как его губы растягиваются в ухмылку, не отрываясь от моих.

Его вторая рука скользит мне на поясницу, прижимает к себе, и мне приходится вцепиться в его плечи, потому что мой вестибулярный аппарат принимает решение уйти в отпуск.

Двери лифта открываются. Мы не то выходим, не то выпадаем. Он вдавливает меня в стену коридора рядом с нашей дверью, звенят ключи, которые он пытается достать из кармана одной рукой, потому что вторая намертво впечатана в мой бок. Промахивается мимо замка. Ещё раз. Я забираю ключи, вставляю, поворачиваю.