Книга Свора: Твой сосед, страница 164 – Рея Бёрн

— Прости, — сипит она. Из-за отёкшего горла голос звучит как наждак.

— За что? — Я кривлюсь от боли. — За то, что живая осталась?

Она мотает головой, давит сильнее. Горячие слёзы капают мне на кожу, смешиваясь с кровью.

— Я испугалась.

— Я тоже. Дави сильнее.

Маратик молча отходит к забору. Упирается лбом в доски и замирает. Его плечи тяжело опускаются. Пожар погас, и теперь холодный, безжалостный процессор начал считать ошибки и ненавидеть себя за потерю контроля.

Дэн стоит над хрипящим Олегом с телефоном у уха. Говорит чётко, протокольно:

— Вооружённое нападение. Холодное оружие. Адрес... Нападавший обезврежен. Скорую. Обоим. Нападавшему, кажется, нужна реанимация.

Он сбрасывает вызов. Смотрит на кровавый, переломанный кусок мяса у своих ног.

— Дышит бодро, как будто жить хочет. Попинать его ещё для профилактики? — философски интересуется Дэн.

— Оставь. Ментам тоже нужно с чем-то работать, — тяжело выдыхаю я.

Мила давит на рану. Я чувствую, как её мелко колотит, и мне хочется развернуться к ней, взять её лицо в руки, говорить успокаивающие вещи и наблюдать, как её дыхание выравнивается, как слёзы высыхают на щеках.

Но всё, что я могу, это просто сидеть и позволять ей удерживать ткань на ране.

— От меня так просто не избавиться, Камилла, — говорю я тихо, не поворачивая головы. — Я не сахарный.

Она судорожно шмыгает носом.

— Я поняла.

Вдалеке, за линией леса, начинает выть сирена. Сначала одна, потом вторая.

Санёк мрачно смотрит на нас, на Маратика у забора, на Олега в траве. Достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой.

— Выходные, блин, удались.

Я закрываю глаза. Солнце греет плечи. Боль в боку ритмично пульсирует в такт сердцу. Под холодными дрожащими пальцами Милы останавливается кровь. Сирены воют всё ближе.

Всё закончилось.

Женщина в белом халате говорит «пошевелите», и я шевелю.

Все пять. Одновременно. Без лангета, без тупой ноющей боли, без ощущения, что два пальца на левой руке принадлежат кому-то другому. Просто пошевелите, и я шевелю. Указательный, средний. Сгибаю, разгибаю, сжимаю в кулак, раскрываю ладонь. Кожа под бывшим лангетом бледная, сухая, чуть шелушится, и мне хочется рассматривать эти два пальца так, как рассматривают вернувшегося из долгой командировки друга, с недоверием и восторгом.

— Всё в порядке, — улыбается врач. — Срослось хорошо. Разрабатывайте, не перегружайте первую неделю.

Я киваю, расписываюсь в карте, забираю бумажку с рекомендациями и выхожу из травмпункта, сжимая и разжимая левую руку, как ребёнок с новой игрушкой. Четыре недели я не могла нормально мыть голову, завязывать шнурки, держать кружку двумя руками, печатать. Четыре недели каждое утро Рэм молча перехватывал из моих рук банку с кофе и откручивал крышку, каждый раз я говорила «я могу сама», каждый раз он говорил «можешь», и всё равно откручивал.

Солнце бьёт в глаза. Середина июня, воздух горячий, густой, пахнет нагретым асфальтом и цветущей липой с аллеи напротив. Я щурюсь, привыкая к свету после флуоресцентных ламп коридора.

И вижу его.

Рэм припарковался у самого крыльца, уперев одну ногу в бордюр. Чёрная футболка, джинсы, татуировки до костяшек, знакомая, вбитая в мою сетчатку картинка, от которой у меня до сих пор, спустя месяц, спустя десятки ночей и сотни прикосновений, непроизвольно учащается пульс. Он смотрит на мою левую руку, на пальцы, которые я сжимаю и разжимаю, как заведённая, не в силах остановиться. И ухмыляется одним уголком рта, тем самым, от которого я когда-то убегала с горящими ушами, а теперь хочу подойти и прикусить зубами.