Книга Свора: Твой сосед, страница 161 – Рея Бёрн

Я иду быстро. Не бегу, потому что бежать значит поддаться панике, а я не паникую. Я просто чеканю шаг, вминая босыми пятками сухие ветки и мелкие камни.

И я вижу.

Вижу её спину в моей футболке, вижу её голову, запрокинутую назад, неестественно, жутко, под таким углом, от которого меня прошибает ледяным током от пальцев ног до затылка. И вижу его. Чужую руку, которая намертво сжала её горло. Разбитое, распухшее лицо с грязными пятнами грима, прижатое к её виску. Белеющие от дикого нажима костяшки. И её приоткрытый рот, который беззвучно и слепо хватает воздух, которого больше нет.

Время не просто замедляется. Оно перестаёт существовать.

Я не помню, как покрываю эти десять метров, не помню ни звука своих шагов, ни хруста веток. В голове остаётся только звенящая слепящая пустота и одна директива, выжженная кислотой на внутренней стороне черепа: его рука. На её горле. Убрать.

Моя ладонь ложится на его предплечье. Я чувствую под пальцами его натянутые сухожилия, мелкие кости и бешеный пульс. Моя рука в полтора раза шире и тяжелее. И я не помню, чтобы отдавал такую команду своему телу, не помню, чтобы приложил хоть одно усилие.

Но его рука ломается в моей с хрустом. С мерзким, мокрым, костяным хрустом, как будто ломают толстую сырую ветку внутри мокрого полотенца. Его пальцы на шее Милы разжимаются мгновенно, не по его воле, а потому что раздробленные кости больше не держат каркас. Рука обмякает, выворачивается под неестественным углом и выскальзывает из моей хватки.

Он визжит. Тонко, захлёбываясь, переходя на сумасшедший собачий скулёж. Отшатывается, спотыкается о корни и валится на спину. Прижимает переломанную руку к груди и сучит ногами по земле, отползая назад, как раздавленное насекомое, пытающееся уйти от ботинка.

Я даже не смотрю на него. Он перестал существовать в ту долю секунды, когда отпустил её.

Мила.

Она стоит ещё мгновение, а затем её колени просто выключаются, и она начинает оседать, как здание с выбитым фундаментом. Я подхватываю её у самой земли. Одна рука под лопатки, вторая под колени. Она ничего не весит, абсолютно ничего, она такая хрупкая, что применять силу к такому нежному существу должно быть просто незаконно, и от этого факта мне хочется развернуться и добить выродка на месте.

Она судорожно вцепляется в мою грудь, вслепую, рвёт ногтями кожу, как утопающая. Её рот распахнут, и из расплющенного горла вырывается свистящий, сиплый, жуткий хрип. Каждый вдох даётся с боем, это отвоёванный у смерти глоток. На её бледной шее прямо на моих глазах проступают пять наливающихся багровым полос. Отпечатки его пальцев.

— Я держу, — хриплю я, прижимая её к себе так, чтобы не сломать ей рёбра. Мой голос звучит чужим и мёртвым. Я слышу его со стороны, потому что внутри меня ревёт раскалённый белый шум, от которого вибрируют зубы. — Я держу. Дыши.

Она рвано, судорожно кивает. Глотает воздух. Из глаз ручьём текут слёзы, не рыдание, а чистая физиологическая реакция на удушье и кислородное голодание.

Я разворачиваюсь. Тропинка. До калитки двадцать метров.

Бросаю через плечо, не оборачиваясь:

— Не уползай далеко, гнида. Я с тобой не закончил.

Голос ровный, плоский, ледяной. Тон, который включается, когда ярость перешагивает порог, за которым крик невозможен. Остаётся только хирургическая ликвидация. Он это понимает, потому что скулёж за моей спиной захлёбывается и стихает.