Книга Свора: Твой сосед, страница 159 – Рея Бёрн

Его рука плавно соскальзывает с моих волос вниз, на шею. Длинные пальцы по-хозяйски обхватывают моё горло. Не сжимая. Пока ещё не сжимая. Он просто обозначает своё присутствие. Примеряется. Даёт мне кожей прочувствовать эту давящую возможность. И мне мгновенно перестаёт хватать кислорода. Он ещё даже не давит, но я уже задыхаюсь от одного парализующего факта: его рука на моей трахее. От кошмарного осознания того, что между моим дыханием и полным удушьем всего один миллиметр его больного решения.

— Спой мне, моя Ками, — жарко шепчет он, прижимаясь мокрыми губами прямо к моему уху. — Ну же.

Его пальцы плавно сжимаются мёртвым кольцом. Мир по краям моего зрения начинает стремительно сереть. В голове бьётся одна обречённая мысль: вот и всё. Так вот как всё это заканчивается. На лесной тропинке, среди высоких сосен, в прохладном утреннем свете, с одуряющим запахом яблоневого цвета в носу и чужими безжалостными пальцами, ломающими моё горло.

— Спой, — настойчиво повторяет Олег.

И его хватка смыкается сильнее. Перекрывая кислород. Голова идёт кругом. Утренний лес перед глазами мутнеет, превращаясь в одно сплошное грязное пятно. Я судорожно, как выброшенная на берег рыба, открываю рот, пытаясь вдохнуть, но из него не выходит вообще ничего. Ни хрипа. Ни стона. Ни крика. Темнота подступает вплотную.

А потом...

На руку, которая насмерть сжимает моё горло, вдруг ложится другая рука.

Большая. Тяжёлая. С чёрными татуировками на пальцах. Со шрамом от газовой горелки на напряжённом предплечье.

И сжимает. С хрустом.

Я просыпаюсь от пустоты.

Не от света, бьющего в окно, не от птичьего ора снаружи, а от резкого, почти физического отсутствия тепла слева. Там, где ещё недавно лежало маленькое, идеально вписанное в мои рёбра тело, теперь гуляет сквозняк. Моя рука сжимает простынь грубо, мертвецкой хваткой, которая не разжималась всю ночь. Только в этой хватке больше нет Милы. Есть лишь скомканная ткань, стремительно остывающий матрас и глубокая вмятина на соседней подушке, от которой всё ещё густо, до одури пахнет её волосами и вчерашним костром.

Я лежу пару секунд, не открывая глаз. Два. Три. Прислушиваюсь. Чердак тихий: скрипят старые стропила, где-то далеко на озере монотонно тарахтит лодочный мотор. Её дыхания нет. Провожу ладонью по простыне, и ткань едва тёплая.

Открываю глаза. Потолок, потемневшие деревянные балки, косой луч утреннего солнца, в котором медленно кружится золотая пыль. Моя правая рука лежит ровно на том месте, где несколько часов назад было её бедро. Мышцы отчётливо, до судороги помнят это ощущение: горячая, мягкая кожа, и то, как она вздрогнула от первого, пробного касания, как абсолютно доверчиво обмякла от второго.

Я машинально прикусываю нижнюю губу и тут же глухо шиплю. Саднит. Маленькая бордовая точка горит, когда я провожу по ней языком. И я ловлю себя на том, что лежу и скалюсь в потолок, как контуженный.

Сажусь. Одеяло сползает на пояс. Утренний прохладный воздух обтекает разгорячённую спину, я чувствую каждый миллиметр кожи, которого касались её пальцы. Маленькие, неуверенные, и именно поэтому наглухо выносящие мозг. Она трогала меня так, будто вслепую расшифровывала шрифт Брайля: вдумчиво, затаив дыхание, сосредоточенно хмурясь. Так прикасаются к чему-то хрупкому и бесконечно ценному, а не к ста килограммам татуированного мяса. И от этого бережного, почти благоговейного прикосновения у меня внутри всё переворачивалось сильнее, чем от любой боли, которую я когда-либо знал.