Книга Свора: Твой сосед, страница 89 – Рея Бёрн

Он издаёт звук.

Низкий, глубокий, из самого дна грудной клетки — стон, который проходит через его рёбра в мои руки и разбирает меня на молекулы. Я слышу его приглушённо через шлем и ненавижу этот кусок пластика так, как никогда ничего не ненавидела, потому что между его звуком и моим ухом преграда, которая забирает обертоны, и хрипотцу, и ту вибрацию на дне, от которой у меня поджимаются пальцы в кедах.

Его левая рука отпускает руль и накрывает мою ладонь на его животе. Прижимает. Его пальцы поверх моих — длинные, мозолистые — вжимают мою ладонь в его живот, плотнее, теснее, и я чувствую его дыхание руками, каждый вдох и выдох, подъём и падение его живота под моей ладонью.

Потом возвращает руку на руль. Газует резко, зло, с рычанием двигателя.

До кампуса я прижимаюсь к его спине и чувствую мышцы, которые перекатываются при каждом повороте, наклон его тела, которому моё подчиняется, как спутник планете. И думаю: я впервые в жизни чувствую себя настолько живой. И мне не страшно.

Я хочу больше.

Он останавливается у факультета. Я слезаю — ноги ватные, колени не разгибаются до конца, мир покачивается, как палуба. Стягиваю шлем — волосы прилипли ко лбу, щёки горят, и утренний воздух кампуса, скошенная трава, кофе из автомата, чей-то парфюм, врезается в лицо после герметичности шлема, и я стою, моргая, как будто вынырнула с большой глубины.

Рэм смотрит на меня, и я представляю, что он видит — растрёпанные волосы, румянец, расширенные зрачки, полоску от ремешка на подбородке, — и ухмылка появляется медленно, и всё в его лице говорит: я наслаждаюсь каждой миллисекундой твоего состояния.

— Ну как? — спрашивает он.

Я припоминаю фразу, бессовестно подслушанную мной в начале месяца.

— Если ты о вере в бога, то ничего не изменилось. Религиозными диспутами докучать не буду.

Улыбка появляется раньше, чем я могу её задавить, — широкая, настоящая, от которой болят щёки.

Его глаза темнеют, как вода, когда солнце уходит за облако, и в этой темноте голод, тот самый, от которого у меня подгибаются колени и сжимается живот.

— Значит, надо повторить, — говорит он, и его пальцы задерживаются на моих, когда он забирает у меня шлем, — большой палец проходит по костяшкам медленно, как по клавишам, — и от этого касания меня бросает в жар сильнее, чем от всей поездки. — До результата.

Я разворачиваюсь и иду к зданию, потому что если не сделаю этого сейчас, то рискую не сделать никогда.

Олег стоит у входа.

С двумя стаканами латте с карамелью. Улыбка мягкая, ямочки, расстёгнутый воротник.

Его глаза проходят по мне, и я вижу, как его зрачки сужаются, и улыбка остаётся, но что-то за ней схватывается, как схватывается цемент.

— Ты... на байке? — спрашивает он, голос ровный, ямочки на месте, всё правильно, и всё неправильно. Я не могу объяснить почему, но у меня от его «ты на байке» ледяной палец проходит по позвоночнику.

— Опаздывала, — говорю я и прохожу мимо.

Не останавливаясь. Не беря латте. Не оборачиваясь.

Впервые.

Олег остаётся у входа с двумя стаканами — по одному в каждой руке, как весы, на которых с одной стороны три месяца кофе, конспектов и мягких вопросов, а с другой — двадцать пять минут на заднем сиденье байка и чужой запах на моей коже.

Я не вижу его лица, потому что не оглядываюсь. Но слышу, как он аккуратно выливает оба стакана в мусорку.