Книга Свора: Твой сосед, страница 86 – Рея Бёрн

Идём к лифту молча. Четыре шага. Я нажимаю кнопку, и палец промахивается, я попадаю со второй попытки, и чувствую даже спиной, как уголок его рта тянется вверх.

Двери открываются. Заходим. Двери закрываются.

Зеркало кажется мутным, в нём мы оба размытые силуэты, с жёлтым светом, от которого кожа становится медовой. В носу запах хвои от шампуня или геля для душа, и его хвоя живая, смоляная, густая, с горечью на языке.

Полметра между нами. Лифт дёргается и едет вниз.

Он делает шаг.

Я отступаю спиной в зеркало.

Он не прижимает. Опирается предплечьем о стену над моей головой и наклоняется, и расстояние между нами остаётся, но его рот у моего уха, и дыхание ложится на кожу за ушной раковиной горячей полосой, и от этой полосы по шее и вниз, по ключице, по рёбрам, по позвоночнику, до самого низа проходит волна, медленная, тяжёлая, от которой я хватаюсь за поручень, потому что ноги предают.

— Начинаю любить этот дом, — говорит он, и его голос хриплый, утренний, непроснувшийся до конца, с шершавостью, которую я чувствую кожей.

— Что? — мой голос тонкий, натянутый, жалкий, и я ненавижу себя за этот звук.

— Десять сантиметров паршивого гипсокартона, — уточняет он, и каждое слово отдельный выдох на моей коже, и от каждого выдоха волоски на шее поднимаются. — Из-за них я сегодня ночью слышал самые прекрасные звуки в своей жизни.

Перестаю дышать. Диафрагма схлопывается, лёгкие замирают, и в образовавшейся тишине я слышу собственный пульс — в горле, в висках, в кончиках пальцев, в том месте между бёдер, которое с ночи не замолчало и, судя по всему, взяло обет болтливости. Уши горят. Скулы горят. Всё, к чему прикасается воздух, горит, а он стоит, упёршись предплечьем в стену, и не трогает меня ни одним пальцем, и от этого невесомого присутствия его тела рядом с моим мне хуже, чем было бы от прикосновения, потому что воображение заполняет пустоту вещами, которые реальность ещё не разыграла.

Я знала, что он слышал. Мы делали это одновременно — и я знала, и он знал, и мы оба знали, что другой знает. Но стоять в лифте при свете, в восемь утра, с запахом хвои, и слышать подтверждение его голосом — чувствовать вибрацию его связок кожей за ухом — это совсем другое. Это невозможно списать на темноту, на анонимность, которую дарит ночь.

— Рэм, — шепчу я и смотрю в стену, в зеркало, в его ключицу, чертовски привлекательную ключицу, и я не задумывалась раньше о том, что ключицы могут быть настолько привлекательными, — куда угодно, только не в глаза.

— Артём, — поправляет он.

— Артём, — повторяю, и его имя во рту тёплое, и оно звучит как что-то интимное, как то, что можно говорить только ночью в подушку, и сейчас я произношу его при свете, и от этого у меня ноют рёбра.

Его губы у самой мочки, не касаются, почти, миллиметр, и вибрация его голоса проходит через этот миллиметр и оседает на моей коже, в крови, в костях:

— Я хочу больше.

Три слова.

И каждое отдельное, и между ними паузы, крошечные, в которые помещается вдох. «Я» ложится на кожу как ладонь на талию, «хочу» проходит пальцами по ребру и «больше» опускается ртом на шею — только ничего этого не происходит, только голос и дыхание, только горячий воздух на коже за ухом. И от того, что происходит только это и ничего больше, воображение срывается с цепи и дорисовывает всё остальное с детальностью, от которой у меня подкашиваются ноги и темнеет на краях зрения.