Онлайн книга «Свора: Твой сосед»
|
Последнее. Записываю и слышу собственный голос со стороны — низкий, рваный, с придыханием, которое я не контролирую: «Или как ты двигалась на моём бедре. Рефлекс. Твоё тело решило за тебя. И я стоял и думал — ещё секунда, и я кончу просто от этого. От девочки, которая ни разу ни с кем. Это было бы самое жалкое, что со мной случалось». Отправляю. Откладываю телефон на верстак. Руки в масле, член стоит, и я посреди промзоны с мотоциклом и лампой дневного света, и ситуация настолько абсурдная, что я смеюсь — коротко, хрипло, в пустоту. Мне двадцать два года, и я записываю девочке голосовые, от которых у неё сейчас стучит в висках и мокнет бельё, и знаю это, и мне стыдно ровно настолько, насколько мне нравится, — потому что вчера у ржавой двери она сказала «покажи», и её голос сделал со мной то же самое. Справедливость — страшная штука. Беру телефон. Записываю последнее: «И если тебе интересно — мне прямо сейчас больно от желания. Стою в мастерской, и у меня на тебя стоит так, что работать невозможно, и мне как школьнику нужно подождать, прежде чем выйти на улицу». Отправляю. Три точки на её стороне исчезают. Не ответ. Не пауза для формулировки. Исчезают и не появляются. Минута. Две. Пять. Она слушала всё. Она начала печатать. И перестала. И я не знаю, замолчала она потому что я перешёл черту, или потому что у неё сейчас трясутся руки и она не может набрать ни одного слова, — и от обоих вариантов у меня ноет под рёбрами, просто с разных сторон. Убираю телефон. Возвращаюсь к байком, и руки делают то, что умеют — ключ, болт, момент затяжки, — а в голове пульсирует одно: три точки исчезли. Я выложил ей всё. Без фильтра, без возможности сказать «я пошутил». Мотоцикл готов. Она не написала. Домой еду быстрее, чем нужно. Город в семь вечера пахнет мокрым асфальтом и шаурмой с ларька, закат режет крыши пополам рыжей полосой, и байк рычит на каждом светофоре, и я не могу думать ни о чём, кроме исчезнувших трёх точек. Лестница. Квартира. Темнота. Душ. Хозяйственное мыло. Спортивные штаны. Кровать. Телефон молчит. Три часа с момента, когда точки исчезли. Я не пишу ей. Не потому что гордец — потому что всё, что мог сказать, уже сказал голосом, и если она молчит, значит ей нужно молчать. Я не буду лезть в её тишину со своим «ты в порядке?», потому что она ненавидит этот вопрос — я видел, как у неё каменеет лицо, когда Олег его задаёт. Ложусь. Спиной к стене. Темнота. За гипсокартоном тишина. Ни шагов, ни чайника, ни клавиш. Щелчок замка за стеной. Входная дверь. Её шаги. Она дома. Кухня. Вода. Стакан на столешницу. Шаги в комнату. Скрип кровати. Тишина. Я лежу и слушаю, как она не двигается, и её неподвижность ощущается громче любого звука. Телефон вибрирует. Стена: ты дома? Я: да Стена: я слушала Я: я понял Стена: одиннадцать раз Горло перехватывает. Одиннадцать раз мой голос говорил ей на ухо через динамик вещи, от которых у неё, вероятно, подгибались ноги и горело всё, что может гореть, — и она переслушивала, и переслушивала, и переслушивала. Стена: я не знала что ответить Стена: у меня весь день в голове твой голос на фразе «ещё секунда и я кончу просто от этого» Стена: и я не могу это выключить Она написала мои слова обратно мне, и они в её сообщении звучат иначе — не как моё признание, а как её. Потому что женщина, которая цитирует тебе фразу о том, как ты чуть не кончил от трения через одежду, говорит этим не «какой ты откровенный», а «я хочу того же, и мне от этого так же плохо, и поэтому возвращаю тебе твои слова, потому что свои — страшнее». |