Книга Я у мамы зельевар, страница 59 – Марина Комарова

Я вылетела на окраину леса, вдали желтым светом горели окна ельнясских домов. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, дыхание разрывало грудную клетку. Я хватала воздух ртом и понимала, что нельзя останавливаться. Звуки за спиной хоть и притихли, но не исчезли. Или же исчезли?

Перепрыгнув через канал, чудом удержала равновесие, сзади что-то ухнуло. Я повернула голову и… заорала.

На другом краю Ельняса

За окном было темно и тихо, а в комнате тепло и уютно.

Седовласый мужчина, приспустив очки на кончик носа, задумчиво смотрел на цветные иллюстрации в большой книге. Временами свет падал на его волосы, и тогда среди седины виднелись поблекшие рыжие пряди.

Морщины давно прочертили бороздами лицо, но глаза не утратили зоркости.

Он сидел, вытянув ноги в домашних туфлях, и перелистывал «Сказки Янтарного Союза». С кухни тянуло ароматом печенья, но лакомиться было ещё рано. Поэтому ничего не оставалось, как ждать и пересматривать любимую книгу.

Временами старому пану Локису Раудису казалось, что боги — такие же люди. Просто они нашли возможность перебраться на небо, под землю, в море… Оставили тут своих младших братьев неразумных, которые не обладали такими способностями. И теперь лишь временами возвращаются, чтобы убедиться, что тут все нормально. Или относительно нормально.

Локис откинулся на спинку кресла, уперся затылком в мягкий подголовник, покрытый вязаным чехлом. Интересно, какой он, лучший мир?

Нет-нет, Локис думал совсем не о Потусторони. А о том месте, где и правда можно жить и не боятся, что в какой-то момент случиться нечто непоправимое, при этом просто потому, что кто-то не может удержать собственную злобу.

Дверь в комнату тихонько приоткрылась, и вошел Хенрик с подносом, на котором возвышалась горка печенья, стеклянная вазочка с орехами в меду, розетка с вареньем и кофейник.

— Папа, ты ещё не спишь? — поинтересовался он, подходя к столику и опуская туда поднос.

— Возраст позволяет мне спать в любое время, — сварливо отозвался тот, изображая из себя древнего старика.

Хендрик хмыкнул:

— Я за чашками и бальзамом. Тебе какой?

— С латрийским оленем на этикетке, — тут же ответил Локис, устраиваясь поближе к столу. Сын прекрасно знал, что он любит. Впрочем, сам тоже любит, поэтому все сходится.

Они с Хендриком до ужаса похожи. Куда бы ни пошли, сразу понимают, что отец и сын. Одинаково смотрят, одинаково говорят, одинаково призывают Ловкорукого в свидетели.

А вот Линас немного другой. Нет, не скажешь, что кукушонок, это слишком. Кровь Раудисов в нем чувствуется на большом расстоянии. Но все же немало взял от своей матери. Вот это железное упорство, которое входит в любую преграду, как сталь в горячее масло… А ещё вот это быть себе на уме. Старших-то уважает, может, конечно, огрызаться да характер показывать, но при этом никогда не проявляет неуважения. Выслушает, помолчит, кивнет и… сделает все по-своему.

Хендрик вернулся с чашками и бутылкой. Да-да, с той самой, именно с оленем.

— Где твой сын? — поинтересовался Локис, глядя, как темно-коричневая ароматная жидкость наполняет чашки.

— Прилетел, разорался, после чего собрал свои заготовки и снова поехал в столицу, — хмыкнул Хендрик, откручивая крышку бальзама. — Тебе сколько?