Книга Два дня до солнца, страница 111 – Марина Комарова

Не помню. Неважно.

Чаша… прозвучало громко. Но я не жрец какого-то модернистского культа, потому просто приставил чеканную пиалу, которую как-то подарили на работе, коллега привез из Турции. Сказал, что приобрел у черноглазого улыбчивого продавца, который обещал много счастья. Не новодел, видно сразу.

Провожу кончиком пальца по краю пиалы, ощущаю маленький скол. В холодной воде тут же появляется отражение моей руки.

Когда человек умирает, завешивают зеркала. Есть те, кто придерживается такой традиции. Помогает ли это тому, кто ушел, не имею понятия. Я слишком атеист, чтобы верить в потустороннее. Я… слишком Создатель, чтобы отрицать то, во что не верил раньше.

Ткань колышется под залетевшим из окна ветерком.

В комнате стоят запах дождя и непроглядная тьма ― такая приходит только в те моменты, когда человек готов отодвинуть в сторону рамки, в которые его зажимают с детства.

В зеркала страшно смотреть, когда ты один. Когда ты… ждёшь.

Однажды, когда мне было семь лет, родители ушли к соседям на день рождения, а меня оставили на старших дальних родственниц. Разница у нас была в десять лет. На дворе вовсю мело. Девушкам вздумалось гадать на суженого.

Мне, конечно, как мальчишке, никаких гаданий не полагалось, да и я не преминул сморщить нос и заявить, что это всё ерунда, после чего был выставлен за дверь. Но это не помешало подсматривать в замочную скважину.

Ничего толкового я там не увидел. Слишком темно, а огонёк одной свечи, которую они специально притащили с собой, не мог дать нормальный обзор. Что там нагадали, понятия не имею. Но вот когда всё же вошёл, глянул в зеркало…

Сзади никого не было.

Но в какой-то момент показалось, что тьма ― живая, и огонёк вот-вот выхватит очертания тех, кто готов из неё выйти. Почему-то я был на сто процентов уверен, что там не прячется, а прячутся. Кто? Не знаю.

Потом списал всё просто на фантазию. Но сейчас воспоминания обступают со всех сторон.

Стрелки глухо отсчитывают минуты и приближаются к двенадцати. Нож, лежащий рядом с пиалой, тускло блестит в свете луны заточенной сталью.

Обычный нож. У обычного человека всё достаточно просто, без изысков. Какая разница, чем резать собственную плоть?

К горлу подкатывает нервный смех. Снова прикрываю глаза и снова ― вдох. Успокоиться. Думать только о том, что должно произойти. Больше ни о чем.

Закрываю окно, по стеклу тут же начинают тарабанить капли дождя. Пусть будет темнее, так лучше.

Полночь. Я скорее чувствую, чем слышу бой часов. Слишком не для ушей, слишком под кожей.

Рукоять ножа кажется какой-то твёрдой и неудобной. Ледяное лезвие обжигает. Затаить дыхание, закусить нижнюю губу, вжать острие в кожу.

Она лопается через секунду. Боль разъярённой змеей ползет по ладони. Перед глазами всё плывет. Во рту пересыхает. Разрезанная рука пульсирует дикий жаром, пронизывает от локтя до кончиков пальцев.

Давясь собственным стоном, я сжимаю кулак так, чтобы теплая струйка бежала на ткань, оставляя черные расползающиеся круги от упавших капель. Те в свою очередь замирают, словно испуганные звери, но прибывающая кровь заставляют их двигаться дальше… На поверхность зеркала… В чашу с водой… На крышку стола…

В комнате становится холодно ― кажется, дыхание сейчас замрёт в воздухе снежным узором. Тьма сгущается. По позвоночнику стекает пот. Я чувствую, как мне в затылок кто-то смотрит. А потом тянет нечеловеческие руки…