Книга Лето в Российской империи, страница 110 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Честно? – тихонько спросил Пухорыльцев.

— Честно-честно, – произнес я и взял его руки в свои.

— Я же не хотел… – На глаза Пухорыльцева навернулись слезы.

— Я верю.

— Я же не думал…

— Я знаю.

— Я же всего лишь хотел, чтоб меня в должности восстановили. Караулов должен был венец украсть, а я бы его вернул триумфально в ходе расследования частного.

Плечи Пухорыльцева затряслись, он начал плакать. Я мягко похлопал его по плечу, налил воды из графина и дал выпить. Пухорыльцев благодарно посмотрел на меня и доверительно прошептал:

— Я Караулову три тысячи отдал и обещал его в заместители снова взять. А он и рад служить – так зол был на вас за свое понижение. Я ж не знал, что так все выйдет… Простите меня, богом прошу.

— Все хорошо будет, – успокоил я бывшего начальника сыска. – Суд раскаяние ваше как обстоятельство примет смягчающее. Вы только скажите мне, Петр Калистратович, венец-то где?

— А нету его больше! – Пухорыльцев зарыдал вновь.

Я вскочил на ноги:

— Как нету? Что значит нету?

— Караулов, мерзавец, погубил все! – выкрикнул Пухорыльцев, роняя слезы на шитых серебром драконов.

— В смысле, погубил?

— Я в саду музейном ждал, как договаривались, он выносит, я принимаю. И тут шум, треск. Караулов, стервец, с карниза навернулся и венец в море выронил.

— Как выронил?

— Руками. Венец же в мешке был, а Караулов, скот, за кусты хвататься начал. И выронил мешок! В море!

Я обхватил голову руками. Пухорыльцев продолжил рыдать.

Свеча на столе погасла, и комнату охватила тьма, черная, как море, сомкнувшееся над боспорской короной.

Решение было одно. Той же ночью я запер Пухорыльцева в камере, а сам поднял на ноги всех сыщиков, агентов и городовых.

Город спал. В окнах губернаторской резиденции давно погасли огни, улицы тонули во мраке, и лишь в порту продолжали гореть фонари.

Мы двинулись туда. Я начал облаву и приказал задерживать всех, кто покажется подозрительным. Шпана, пьяные матросы и грузчики, бродяги, нищие, темные личности, я приказал брать всех, кого удастся поймать. К утру мне требовалось как можно больше людей.

Когда в небе затеплился рассвет, во дворе сыскного отделения стояло девяносто три человека. Я велел построить их в две шеренги.

— Кто умеет хорошо плавать – шаг вперед, – скомандовал я.

Вышло человек сорок. Я кивнул на оставшихся:

— Этих в камеры до установления личности. Что до остальных, то у меня к вам есть дело. Выгодное.

Я пересчитал людей. Сорок три человека. Уже успевшие протрезветь матросы, бродяги, завсегдатаи притонов и даже пара прилично одетых студентов, которых мы поймали за написанием революционных лозунгов на стене одного из пакгаузов.

— Сейчас вас покормят, еда в трактире уже заказана, – произнес я.

— А может быть, еще водочки дадите, похмелиться? – осведомился рыжий матрос с на редкость наглым лицом.

— Водочку заслужить надо, пока для вас только водичка имеется. В камерах. Проводить? Нет? Ну и отлично. Итак, когда подкрепитесь, пойдем на берег. Нам требуется найти в заливе мешок. Кто достанет – тому триста рублей. Кто попробует утаить – десять лет каторги. Кто попытается уплыть с находкой – в того будут стрелять с полицейских лодок.

Кто-то побледнел. Люди начали растерянно переглядываться. Я поднял руку, останавливая говор в шеренге.