Книга Лето в Российской империи, страница 135 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Послушницы ходили по домам и собирали столовое серебро. Я лично велела Анонимусу упаковать все, даже позолоченный сервиз, что пожаловала моему прадеду сама Екатерина Великая. Только тот набор, что Соня Колчак на свадьбу с Филиппом дарила, оставила. Рука не поднялась.

И вот собрались мы гнать баржу с серебром. Много его было, нам даже военный катер выделили для сопровождения. Вышли ночью, без огней: матушка Степанида и Илья, самый сильный наш див, были на самой барже. Я на военном катере, а сестры Мария и Татьяна на наших монастырских катерах. Мы уже прошли Осиновецкий, как они появились. Два или три бомбардировщика, и с ними истребители. Они всегда подлетали первыми и били по палубе прицельно, чтобы не дать дивам взлететь.

Альба моя сразу к зенитке кинулась, а Илья… он хорошо сражался: два бомбардировщика огненными шарами полыхнули. Со вторым, должно быть, он в воду и рухнул. Потому что третий нас достал. Баржу тряхнуло, повело, и сразу стало понятно: это не просто пробоина. Судно начало разваливаться на глазах.

Я видела матушку Степаниду; она стояла, держась за леер, и смотрела, как вода идет внутрь. В воду прыгать не стала, будто еще надеялась, что можно что-то сделать, спасти бесценный груз.

Мы подошли настолько близко, насколько смогли. Катера крутились рядом, сестры выкрикивали команды. Но баржа тонула слишком быстро. Серебра там было больше тонны, и оно тянуло вниз.

Потом полыхнуло. То ли еще раз попали, то ли топливо рвануло, не знаю. Вспыхнуло, и мне показалось, что наступил день, так ярко на мгновение осветило все вокруг. Матушка Степанида успела перекреститься. Я это точно видела. А потом баржа переломилась, и ее просто не стало.

Мы еще какое-то время стреляли. Альба палила и рычала, злобно так, страшно. Но самолеты ушли, сделав свое дело. Стало тихо.

Вот тогда я впервые с малолетства заплакала. Не из-за груза даже, который очень бы помог на фронте. Как бы глупо это ни звучало, плакала я по нашему старинному сервизу, с гербом и вмятиной на одном блюде, я его помнила с детства. А матушку я оплакала уже под этим самым крестом. Всех оплакала. И Аркашу.

Она замолчала и открыла глаза. Но взгляд ее был устремлен не на правнука и даже не на ладожскую воду, а куда-то вдаль, в прошлое.

Так они и молчали весь оставшийся путь, пока Анна, выглянув из рубки, не сказала:

— Швартуемся.

Катер подошел к пирсу, вернее скорее к настилу на прибрежных камнях. Аверин, спрыгнув первым, помог бабушке спуститься по узкому шаткому трапу.

Пахнуло легким запахом болотины.

Кузя, отчаянно зевая, спустил лодку и оттолкнул катер, помогая ему отойти от берега.

— Можешь, как пойдем по протоке, поохотиться в лесу, – сказала ему бабушка.

— Не, – Кузя потянулся, – я без необходимости никого живого не ем. Вот если меня ранят…

— Давай без «ранят». – Аверин покачал головой. – Мы едем просто поговорить. А в этих лесах можно охотиться с дивом?

— Нельзя, если ты браконьер.

Слово «браконьер» она сказала не по-русски, а по-карельски: салапюютяйят – «тайные ловцы». Аверин карельского не знал, но некоторые слова помнил еще с детства. И что-то внутри шевельнулось, какая-то мысль, но не успела оформиться и исчезла.

Он посадил бабушку в лодку и помог Кузе спустить ее на воду. Сам взялся за шест и оттолкнулся от берега.