Книга Мама по контракту. Моя вторая семья, страница 24 – Соня Мишина

Заодно уменьшаю до минимума огонь под сотейником, в котором тушится капуста: наш с Антоном ужин.

— Хорошо, теперь покажи мне орхидеи и аквариум, ― требует Ирма.

На ватных ногах покорно иду в зал. Показываю подоконник и кашпо на стенах. Потом медленно, через силу, разворачиваю камеру к стене, в нишу которой был отчасти утоплен аквариум.

Сейчас там зияет дыра.

— Аквариума больше нет. ― Я не смотрю в экран. Не хочу встречаться взглядом с хозяйкой. Видеть, как округляются ее глаза, искажается гневом надменное лицо.

Жду криков, брани, скандала.

Ирма Семеновна зловеще молчит. Я даже решаю, что связь прервалась, и все же разворачиваю экран к себе.

Вижу лицо хозяйки. Оно медленно багровеет и раздувается, как жабьи щеки.

— Значит, все, как я и думала… ― Она не кричит. Она шипит, как змея, и это еще страшнее. ― Говорила же племяннице: нечего пускать в дом женщину с ребенком! Да еще и с пацаном. Все разнесет в хлам!

— Антон не виноват. ― Не могу не вступиться за сына.

— А кто виноват? ― Ирма накаляется.

Понимаю, что говорить о том, что аквариум развалился сам ― бесполезно. И принимаю удар на себя.

— Я его вчера чистила… фильтры меняла, ― бормочу неуверенно: не могу придумать, что могло пойти не так во время стандартной, в общем-то, процедуры.

— Фильтры, значит. ― Шипение переходит в грозный рык. Тихо радуюсь, что Антон остался на кухне и не слышит этого голоса. ― И что же? Опрокинула? ― Ирма сама дает мне подсказку.

— Не знаю, как так вышло, ― мнусь, не говорю ни «да», ни «нет».

Похоже, Ирма сама за меня все прекрасно додумывает.

— Покажи паркет. ― Цедит та.

Паркет показываю без особого страха: он, к счастью, не промок и не вздулся. Хотя бы пол ремонтировать не придется.

— Я успела подстелить одеяло и кучу другого белья, ― предупреждаю новые вопросы. ― На паркет ничего не попало. К соседям ― тоже.

Ирма сопит. Думает.

— Рыбки все погибли? ― в последнюю очередь вспоминает об обитателях аквариума.

— Не все. Часть удалось спасти. ― Теперь камера телефона направлена на хрустальную вазу. ― Я завтра куплю для них новый аквариум, ― обещаю невыполнимое.

— О нет, милочка! ― Взрывается, наконец, Ирма. Теперь я точно понимаю: «милочка» — это не имя. Это унижение.

Милана

Долгие пять лет я запрещала себе думать о Максиме Белом. Не следила за его социальными сетями. Не искала его имя в новостях и в светской хронике. Он предал меня. Бросил. Это все, что я должна была знать и помнить, чтобы больше никогда не наступать на грабли с биркой «Белый» на рукояти.

Но теперь…

Прежде, чем решить, брать ли деньги у отца своего ребенка, или решиться на суррогатное материнство, я должна встретиться с той частью прошлого Максима, о которой ничего не хотела знать.

Возвращаюсь на кухню. Выключаю газ под сотейником, где томится наша скромная капуста. Отпускаю Антона играть с машинками в гостиной: пусть хоть ненадолго почувствует себя обычным ребенком, а не затравленным зверьком. Наливаю себе чашку ледяной воды из-под крана и берусь за смартфон.

Набираю в поиске: «Максим Леванович Белый».

Находится он легко: других Максимов Левановичей в стране нет. Вот такой он уникальный ― тот, кого я любила пять лет назад. Тот, кто растоптал мое сердце.

Первая же ссылка ― официальная биография. Его фото: новое, недавнее. На нем взрослый мужчина модельной внешности: правильные черты лица. Стильно-небрежная прическа. Модная до сих пор трехдневная небритость. И ― ни намека на улыбку. На легкость, которой он покорил меня при знакомстве.