Книга Единственная для офицера, страница 52 – Ева Енисеева

Я не знаю. Наверное, мне даже без разницы уже было.

— Ни с кем.

Забудьте. Разница была. И она была колоссальной.

Я рванулся вперед, сгреб Алису в охапку.

Намертво прижал к своей груди. Мышцы сводило от того, насколько она была мелкой и хрупкой.

— Я придурок, Лиса, прости. Придурок. Всё, не реви. Всё, — бормотал я какую-то херню, начисто забыв, зачем мы здесь сегодня собрались.

И что делать с этими её слезами?

Нас этому в академии не учили.

Поэтому я просто порол чушь, крепко удерживая её в объятиях:

— Да всё хорошо. Всё хорошо. Я удивлён. Ты меня… ты меня просто нокаутировала в очередной раз, Лисичка. Просто в ноль, понимаешь?

Но Алису колотило так, будто у неё был легкий контузионный синдром.

Чего она вообще со мной постоянно ревёт?

Уткнулась носом в мое плечо, вцепилась в форму пальцами и беззвучно выла.

Я медленно гладил её по спине, чувствуя каждую выпирающую лопатку, и пытался дышать хотя бы через раз.

— Ну тихо… Тихо, Лиса. Всё, приехали. Дома ты.

— Не дома, — прохрипела она мне в ключицу, размазывая сырость по форме. — Дома это в пятиэтажке.

Я коротко выдохнул сквозь зубы и сжал её в объяьиях сильнее, буквально впрессовывая её в себя, чтобы забыла о всяких там пятиэтажках.

— Восемь лет, Лиса… Это же пиздец какой-то. Как ты вообще выжила?

Я вроде как возмущался, удивлялся, а сам… бляяяять.

Да у меня в грудине будто кто-то сорвал чеку!

Глухая, какая-то первобытная, страшная нежность проснулась.

И триумф.

Сумасшедший, чистый мужской такой тестостероновый триумф, от которого хотелось заорать во всю глотку.

Мой мозг прямо сейчас с хрустом сводил дебет с кредитом, уничтожая старые отчеты. Этот её мифический “лучший в мире муж” только что был стерт из базы данных к ебеням.

Да у неё никого не было!

Никого!

Эта сумасшедшая девчонка все восемь лет, пока я выжигал себе душу на контрактах, принадлежала только мне одному.

Моя

МОЯ.

Да я же у неё первый был.

Первый и последний.

— Хватит сырость разводить, — я аккуратно, но настойчиво отстранил её от себя.

Заглянул в лицо — господи, смотреть больно.

Нос красный, глаза на мокром месте.

Я большими пальцами бесцеремонно вытер мокрые дорожки на её щеках.

— Лицо уже опухло. Давай, застёгивайся до конца.

Она шмыгнула носом.

— Рассказывай, как так получилось. Ты же не в монастыре жила всё это время.

Алиса подняла на меня свои покрасневшие, огромные глаза. В них все еще стояли слезы.

— Ну сначала беременность.

— Беременные секса не хотят?

Она посмотрела на меня большими глазами.

— Хотят. Очень. Но страшно было за бэбика.

Бэбик.

Представил её с животиком.

Как красиво а.

Надо будет фотки попросить, вдруг есть.

А лучше… второго сделать и вживую посмотреть.

— А потом родила… и страшно стало, — продолжала она тихо.

— Так страшно же уже было.

— Тогда стало страшно по-другому.

— А потом?

— А потом Громов придумался… И стало как-то полегче. Да и… ну.

Щёки у неё приобрели густой алый оттенок.

— Давай мне тут в обморок не хлопнись, я могу не пережить столько потрясений за день, — сказал я, а у самого внутри всё ходило ходуном.

Я смотрел на эту краску на её щеках и с трудом удерживал себя на месте.

Придумался.

Сказочница хренова.

Нагородила баррикад из несуществующих мужиков, заставила меня зубами скрипеть от ревности, а теперь сидит, обхватив себя руками, и выдает порциями правду, от которой у меня крышу сносит.