Книга Доверие Точка возврата, страница 10 – Ева Шах

— Господи, какие вы оба невыносимые красивые идиоты, — пробормотала она. — Ника, садись к нему в машину и ненавидь его там по дороге. Это будет продуктивнее, чем ненавидеть его здесь и терять время.

Я посмотрела на нее.

Потом на Андрея.

Потом снова на нее.

— Ты на чьей стороне вообще?

— На стороне кардиологии, — отрезала она. — Все. Шевелитесь.

Мне хотелось спорить. Хотелось упереться. Хотелось, как нормальной, цивилизованной взрослой женщине, сделать все самой и никого не впускать в свою беду. Но, увы, беда на то и беда, что приходит без уважения к твоим принципам.

Я схватила сумку, ключи и шарф. Движения были резкими, скомканными. Один рукав пальто вывернулся, молния сумки заела, волосы прилипли к губной помаде. В такие моменты женское достоинство испаряется первым. Остается только человек в стадии легкой катастрофы.

— Я позвоню тебе, — сказала мне Алиса уже у двери.

— Не надо. Я сама.

— Конечно, сама. Но я все равно позвоню.

И я вдруг, совершенно не к месту, могла бы расплакаться. От этого простого «я все равно позвоню». От того, что в моей жизни теперь были люди, которые не исчезают, когда становится тяжело. Которые не архивируют тебя в папку с неудобными эмоциями.

Я кивнула и вышла на улицу.

Снег ударил в лицо сразу — мелкий, злой, колючий. Ветер метался по улице, как невыспавшийся дворник, которому выдали слишком много пространства и ни капли терпения. Фонари расплывались в сыром воздухе золотистыми пятнами. Машины ползли медленно, с раздраженным шипением шин по снежной каше.

Андрей открыл передо мной дверь машины.

Жест старый. Привычный. Когда-то от него у меня внутри распускались розы и прочая лирическая флора. Сейчас — только острое желание не воспринимать ничего как знак, память, символ и прочую эмоциональную контрабанду.

Я села.

Внутри пахло кожей, холодом и все тем же его парфюмом. Салон был теплый, темный, слишком тихий. Я пристегнулась с такой яростью, будто ремень безопасности был лично виноват во всех мужских преступлениях против женской психики.

Андрей обошел машину, сел за руль и завел двигатель.

Несколько секунд мы молчали.

Дворники лениво смахивали снег с лобового стекла. Радио тихо шуршало чем-то джазовым, будто кто-то в недрах эфира решил: а не создать ли нам атмосферу? Я потянулась и выключила звук.

— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой.

Слово далось тяжело. Как рыбья кость, застрявшая поперек горла.

— Не за что.

— Не обольщайся. Это не знак примирения. Это признак воспитания.

— Я и не обольщаюсь.

Я повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Правда?

— Правда.

Спокойно. Ровно. Без усмешки.

И это почему-то задело даже сильнее, чем если бы он улыбнулся.

Машина тронулась.

Город потек мимо: мокрые фасады, аптечные кресты, остановки, люди под зонтами, магазинчики с гирляндами и витринами, которые старались казаться праздничными, но в ноябрьской слякоти выглядели как актеры после третьего спектакля — ярко, устало и чуть-чуть жалко.

Я смотрела в окно и старалась не думать.

Не получалось.

Мысли скакали, как перепуганные белки, которым одновременно показали пожар, кредитный договор и бывшего мужа.

Папа в больнице.

Мама одна.

Я еду туда с Андреем.

Андрей сказал, что искал меня.

Андрей сказал, что не разлюбил.

Андрей сказал, что если бы сказал правду, я бы его не отпустила.