Книга Первая любовь офицера, страница 82 – Рита Нестерова

— Тогда? — Я невольно подняла брови. — Полгода назад ты был дураком, а сейчас резко поумнел?

Саша рядом кашлянул, скрывая усмешку, но я бросила на него такой взгляд, что он тут же сделал серьезное лицо.

Даня тоже понял, что шутки пока рано.

— Мам, я правда прочитал все, — признался он и посмотрел на меня уже без улыбки. — Все письма, которые там были. И понял, что ты его любила. Сильно. Там по каждому слову видно было. И он тебя любил. Писал, что вернется, что вы поженитесь, что будет дом, дети… Я тогда вообще не понял, почему вы не вместе. Думал, может, он погиб или пропал. Потом увидел фотографию получше, прочитал фамилию. Шарапов.

Он повернул голову к Саше.

Тот стоял рядом со мной, и лицо у него стало таким, что у меня самой перехватило дыхание.

В глазах появилась боль, которую он редко показывал.

Саша смотрел на сына и, кажется, уже не слышал ни радио, ни духовку, ни меня. Только его слова.

— Поэтому, когда я вас увидел возле подъезда, сразу вспомнил ту фотографию, — продолжил Даня, переводя взгляд с него на меня. — Сначала сомневался. На фото он молодой совсем, волосы другие, лицо другое. Потом вы начали разговаривать… Я видел, как ты на него смотришь, мам. Ты ни на кого так не смотрела. Даже на дядю Валеру.

Я сглотнула и отвернулась на секунду, потому что глаза защипало. Вот, значит, как.

Я столько лет думала, что прячу от сына все свои чувства, что он не замечает, как я живу рядом с мужчиной, которого уважаю привычкой, терплю из удобства и ни разу не люблю.

А он видел. Дети видят больше, чем мы думаем.

Они считывают паузы, взгляды, пустоту за ужином, напряжение в голосе, когда речь заходит о счастье.

— Ты поэтому ничего не сказал? — спросила я, вернувшись к нему. — Полгода молчал, потому что решил, что я до сих пор люблю какого-то Сашу?

— Да. — Даня кивнул, и голос у него стал тише. — Я понял, что тебе тяжело. И что дядю Валеру ты не любишь. Он меня тоже не любил. Я не просил, чтобы он меня сыном называл, но он вообще никогда не хотел быть рядом. Только делал вид, когда ему было удобно. А ты старалась, мам. Я видел. Просто у тебя не получалось с ним быть такой, как сейчас.

— Какой? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Счастливой.

Слово ударило прямо в грудь. Я отвернулась, но слеза уже скользнула по щеке. Потом еще одна.

Злость на сына за шкаф, письма и попытку стащить деньги никуда не делась, но поверх нее поднялось другое чувство — боль от того, что мой мальчик столько месяцев носил это в себе, смотрел на меня, молчал, пытался защитить от вопросов и сам складывал кусочки нашей жизни.

Я подошла к нему, взяла за плечи и притянула к себе.

Даня сразу обнял меня за талию и уткнулся лицом в живот, как в детстве, когда приходил мириться после какой-нибудь шалости.

— Дурачок ты мой, — прошептала я, гладя его по волосам. — В шкафы лазить нельзя. Деньги брать нельзя. Письма чужие читать тоже нельзя. Я тебя за это еще поругаю, когда перестану реветь.

— Я знаю, мам. — Он обнял меня крепче и тоже всхлипнул. — Прости. Я правда больше не буду.

— Я тебе поверю, когда ты мне все честно расскажешь про ту девочку и подарок.

— Уже не надо. Она с другим ходит.

— Ну хоть деньги не пропали зря, — выдохнула я сквозь слезы и почувствовала, как Даня тихо засмеялся у меня под рукой.